Смеются подруги, хохочут. Чёрная Ива только смутилась. Но Игривая Оленуха ещё и добавляет:

– Про Чёрного Мамонта тоже нельзя забывать. На прошлых оргиях, помнится, не отставал от Чёрной Ивы. И сейчас, наверное, не отстанет. Почему так везёт Чёрной Иве! Чем она манит охотников? Пусть научит и нас!

Хохочут подруги. А Чёрной Иве совсем не смешно. Неприличные разговоры. Оргии – это древняя традиция, от самых давних предков так пошло, и не полагается это обсуждать. Она тоже могла бы сказать, с кем была на прошлых оргиях Игривая Оленуха, но ведь не полагается. А они… Чёрная Ива вдруг вспоминает недоконченный разговор и прерывает смех подруг:

– О чём же таком мечтает Пёстрый Фазан?

Сквалыга глядит на Чёрную Иву, смеётся. Нет, перестала. Вспомнила тоже, что не прилично. Отвечает:

– О всяком мечтает. О всякой ерунде. Вабик такой хочет вырезать, чтоб на всякого зверя. Подул в дуду – и в любое место добычу можешь заманить. Хоть прямо к себе в чум.

– Тогда уж и заклинание надо ему придумать, - всё ещё смеётся Игривая Оленуха.

– Какое заклинание? – не понимает Чёрная Ива.

– Ну как… приманил зверя вабиком к чуму, потом произнёс заклинание – и с того шкура долой, кости долой, требуха прочь, жаркое сразу дымится румяное – кушайте, люди!

Теперь все трое дружно хохочут.

– Мой Режущий Бивень тоже бы не отказался от подобного вабика, - давясь смехом, говорит Чёрная Ива.

– А мы бы, женщины, не отказались от такого заклинания, - вставляет Сквалыга. – Вот было бы здорово! Как такого добиться?.. А ещё чтоб растения всякие нужные там, где захочешь, там бы и вырастали, чтоб не ходить за ними далеко в степь.

Смеются подруги. Долго смеются. Игривую Оленуху вообще не остановить. Чёрной Иве даже как будто немного завидно: ну откуда столько радости в женщине? Хотя, она знает, откуда, конечно же, своим мужем гордится Игривая Оленуха, Сосновый Корень повёл разведчиков, а вот её собственный муж… Но додумать о собственном муже ей не позволяет Сквалыга, внезапно перебивает все думы:

– Как ни прячется Чёрная Ива, а Львиный Хвост зарится по её душу.

– Да что вы пристали с этим Львиным Хвостом! – сердится Чёрная Ива. – Игривая Оленуха так громко хохочет, что уже все охотники только и глядят в её сторону. Чёрная Ива тут не при чём.

– Все?.. Или только один Львиный Хвост? – с нарочитым недоумением переспрашивает Игривая Оленуха, давясь смехом, но Чёрная Ива прячет глаза, ответа не будет, нечего ей ответить – и это тоже повод для смеха, новый повод. Радостно Игривой Оленухе. Ну очень радостно. Как радостно жаркому солнцу греть эту землю лучами, как радостно нежному ветерку обвевать разгорячённые лица, как… Игривая Оленуха вовсе не знает всех «как», не до того ей, чтоб думать и сравнивать, смех, подобно роднику из скалы, преодолевает все преграды и струится, струится, струится. Родник стал ручьём, ручей влился в реку, река течёт в море, куда-то там в море – не обуздать неукротимый поток, не стоит и пытаться. Чёрная Ива уже поняла и смирилась. Пускай хохочет дальше Игривая Оленуха. Она и сама улыбнётся. Вот прямо сейчас. Вот уже и улыбается.

Однако теперь это не нравится Сквалыге:

– Зря так много смеётся Игривая Оленуха. Кто много хохочет, тот беду наохотит.

Игривая Оленуха приостанавливает свой хохот:

– Беду? Какую беду? Пускай Сквалыга пояснит.

– Так говорят, - коротко отвечает Сквалыга, но Чёрной Иве такой разговор уже кажется скучным. Потому она спешит сказать о другом:

– А всё-таки хороша жизнь степных людей. Сиди себе на бревне да посмеивайся. Всё есть: еда, чум, муж. И смейся себе на здоровье, - обе подруги глядят ей в глаза, ловят слова. Правильны эти слова, кажется, правильны; даже Сквалыга согласна, хотя всё же не до конца. Перебивает:

– А зимой?

– А что зимой? – усмехается Чёрная Ива. – Разве долго утеплить чум, ещё слой шкур наложить мехом внутрь? Разве трудно питать огонь?

– А если мяса не будет? Ежели закончится мясной порошок?

Чёрная Ива уже злится на неугомонную Сквалыгу:

– Если да ежели… Если бы да кабы… Да разве ж было такое когда? Чего ж об этом думать?

– А старики говорят…

Но Чёрная Ива совсем выходит из себя. Чуть не кричит:

– А что, Сквалыга уже старухой заделалась? Ворчать начинает! Ещё про Великий Лёд пускай вспомнит, про который и самая древняя старуха не помнит. – Чёрная Ива хочет добавить, аж про драконов, чьи кости иногда находят, но её взгляд сам собой прокрался к чуму Львиного Хвоста – и того уже нет, перед чумом никто не стоит. И это почему-то смущает. Чёрной Иве вдруг хочется сказать об этом, что уже нет молодого охотника, но она не знает, как это сказать. Не получается. Вроде ей неудобно об этом сказать. И она говорит о другом. О прежнем:

– Всё-таки чудный день. Комаров даже нет. Куда подевались?

– Ой, не зови! Не надо! – непонятно чему пугается Сквалыга, и Чёрная Ива аж готова рассмеяться над таким призрачным страхом. Игривая Оленуха по-прежнему улыбается. Солнцу, наверное, синему небу. Радостной жизни. Зато со Сквалыгой происходит что-то не то. Сквалыга прикрыла глаза и как будто даже натужно морщится. Комары! Много-много перед ней комаров, перед закрытыми глазами, целые тучи – и ей очень страшно. Так уже было, - она понимает, что так уже было, но не может вспомнить, когда. Потому что ей мерещится Ужас. Самый пренастоящий. Две бараньих башки срослись вместе, огромные крылья летучей мыши. Туман в голове у Сквалыги. Непроглядный туман. Забыла совсем про подруг. Хотя Чёрная Ива должна быть где-то рядом, должна непременно помочь. А вот Игривая Оленуха внизу. Далеко-далеко. И горько плачет. Невыносимо!

Сквалыга раскрыла глаза. Её щёки в холодном поту, с них смыло загар, её руки дрожат, пальцы сцеплены. Игривая Оленуха по-прежнему улыбается, ничего не заметила, только своё на уме. Чёрная Ива с испугом глядит на дрожащие руки Сквалыги и не знает, что и подумать. Ей и самой вдруг стало страшно. Внезапно по-настоящему страшно.

А солнце светит всё так же. Птицы поют. Людское стойбище привычно гудит. Нет причины для страха. Никакой – нет.

****

Сосновый Корень почувствовал боль. Болела спина, болела поясница, болели колени. «Тебя только не хватало», - со злостью сказал охотник и едва узнал свой собственный голос. Какой-то старческий хрип. «Хрип так хрип», - уже бесстрастно отметил Сосновый Корень и побежал дальше.