– Вот и хорошо! Подгребай ко мне часов эдак в девять. Гарантирую полное снятие меланхолии, – Игорь Семенович залился игривым смехом. – Приедешь?!

– Пожалуй...

– Не пожалуй, а так точно! Ладно, жду...

Повесив трубку, Аникин подпер голову руками и задумался: «Действительно, почему не развеяться? Игорь большой специалист по организации увеселительных мероприятий. Нужно обязательно заскочить к нему на огонек, но предварительно следует хорошенько выспаться. Снятие меланхолии методом Баскакова затянется по меньшей мере до утра. Да, выспаться необходимо! Благо важных дел сегодня больше не предвидится, а с мелочевкой заместитель справится!»

Петр Александрович приказал секретарше никого к нему не впускать, по телефону ни с кем не соединять... дескать: «Нету! Отъехал! Когда вернется – неизвестно!», отключил сотовый (пусть и близкие, избранные не беспокоят), принял несколько таблеток сильнодействующего снотворного, выкурил одну за другой две сигареты, [6] прошел в смежную с рабочим кабинетом комнату для отдыха, улегся на широкий кожаный диван и вскоре крепко уснул...

Старик висел на цепях и вопил диким, нечеловеческим голосом, а низенький кривобокий тип, покрытый с ног до головы густой, грязной, свалявшейся шерстью, старательно хлестал его обнаженное, судорожно дергающееся тело длинным, гибким хлыстом, сотканным из раскаленных добела металлических нитей.

– Явился?! – прохрюкал тип, обернувшись к Аникину. – Решил повидаться с любимым учителем и наставником? Может, совета спросить желаешь? Ага, молчишь! Испугался! Понимаю! Что ж, не стану смущать тебя своим присутствием. Схожу перекушу, – мохнатый растаял в воздухе, если, конечно, можно назвать воздухом царивший в помещении невыразимый смрад. Впрочем, в помещении ли?! Ни пола, ни стен, ни потолка...

Лишь старик на цепях, насмерть перепуганный глава фирмы «Эсмеральда» да изредка мелькающие где-то вдали языки багрового пламени... Несмотря на временное отсутствие мучителя, старик продолжал извиваться в конвульсиях боли.

– Пе-е-етька, – прохрипел он спекшимся ртом. – Пе-е-етька!.. Я н-не знал, что так будет... Д-думал – ничего, пусто-та-а-а-а!!! – хрип подвешенного перешел в протяжный вой.

Аникин трясся от ужаса, не в силах вымолвить ни слова. Он потерял счет времени и не знал, сколько уже находится в этом жутком месте. Минуту? Час? День? Год? Вечность?

Внезапно прекратив выть, старик уставился на Петра Александровича круглыми, безумными глазами.

– И т-ты, Петька, сюда попадешь! – более членораздельно произнес он. – И т-т-ты душу потерял... Гы-гы... – На тонких бескровных губах появилась кривая улыбка. – Составишь мне компанию! Вдвоем веселее... Ох, опять начинается!..

Из темноты появились и молча, беззвучно приблизились три призрака в белых ночных рубашках, заляпанных кровью. Молодая женщина с двумя маленькими детьми.

– Убирайтесь!!! – взвизгнул старик, но тут же успокоился, обреченно вздохнул и пояснил: – Я зарезал их в семьдесят седьмом как опасных свидетелей одного моего прибыльного дельца. Милиция его не распутала, но есть другие «следователи», от которых не скроешься...

...Кровь невинных жертв не сворачивается.

– Почему же невинные вместе с тобой, дядь Миша? – удивился Аникин.

– Да это не они вовсе, – горестно усмехнулся Зубов. – Души тех в другом месте. Мы же видим нечто вроде кинопроекции, однако... ар-х-хх-х-е! – Изо рта Михаила Борисовича выползли несколько шипящих гадюк, опутали голову скользкими кольцами и принялись ожесточенно жалить лысый череп.

– У нас, как видишь, культурно-развлекательная программа на высшем уровне! – злорадно хрюкнул непонятно откуда появившийся мохнатый тип и помахал перед носом Петра Александровича раскаленным хлыстом. – Собственное кино имеется, гораздо эффектнее людского, и, заметь, для каждого персональное. Вон твое, кстати! – Урод ткнул в сторону когтистой лапой. Аникин невольно обернулся в указанном направлении, захлебнулся истошным криком и... проснулся.

Он по-прежнему лежал на диване в комнате для отдыха. Мокрый от пота, трясущийся и полуживой от страха. Лишь через несколько томительных минут к хозяину фирмы «Эсмеральда» вернулась способность шевелиться и более-менее трезво мыслить.

Петр Александрович посмотрел на часы. Оказывается, он проспал чуть более двух часов. Принять очередную порцию таблеток да завалиться по новой? Ну нет!!! Малейшее воспоминание о только что пережитом кошмаре приводило в ужас, заставляло усиленно колотиться сердце, бросало в холодный пот. «Да уж, „приятный“ сон! – подумал Аникин. – Невероятно реалистичный, и, более того, это не просто сон». Бизнесмен содрогнулся. Затем вызвал звонком секретаршу и голосом тяжелобольного попросил:

– Черный кофе. Две чашки или лучше три...

Игорь Семенович Баскаков предпочитал кутить не в ресторанах, ночных клубах, казино или переоборудованных под публичные дома саунах, а в своем загородном поместье, расположенном в семнадцати километрах от Москвы, где наличествовали в изобилии все атрибуты вышеперечисленных заведений плюс многое другое и, главное (благодаря многочисленной отлично выдрессированной, вооруженной охране), напрочь исключалась возможность появления случайных, незваных гостей. Не то чтобы Игорь Семенович кого-нибудь всерьез опасался, но чрезвычайно не любил в момент веселья видеть посторонние лица. (Шлюхи не в счет. Их господин за людей не считал.) «Нужно гулять в кругу друзей и только друзей!» – неустанно повторял он. На сегодняшний сабантуй помимо Аникина были приглашены трое – Павел Николаевич Горчичкин (известный банкир), Дмитрий Игоревич Шилов (владелец ряда процветающих казино) и Константин Георгиевич Наждаков (высокого полета торговец антиквариатом, предпочитавший самые крупные, выгодные операции проводить нелегально, сплавляя товар за границу, минуя, а чаще подкупая таможню). Гостеприимный хозяин постарался на славу. К восьми вечера четырехэтажный особняк и обширный парк вокруг него светились разноцветными огнями, стайка сексапильных девиц легкого поведения получала последний инструктаж от пожилой бандерши – Инессы Петровны Кукушкиной, толстой очкастой тетки лет пятидесяти-шестидесяти, похожей на заслуженную школьную учительницу или на старой закалки бухгалтершу, но отнюдь не на матерую потаскуху, чуть ли не с пеленок неустанно торговавшую собой (пока не постарела и не подурнела), а затем другими.