И вдруг позади наступила тишина. Удивленная Томирис медленно открыла глаза, посмотрела вдаль и тихо ахнула. Подобно Бахтияру, увязшему в песках, отборные части врага увязли в пешей толпе не дрогнувшего ополчения. Саки, муравьями облепив тяжеловооруженных всадников, били их палицами, секирами, дубинами, стаскивали с коней, душили руками. Некоторые из ополченцев, оседлав вражеских коней, продолжали сражаться в конном строю. Народная ярость оказалась сильнее оружия.

Тем временем, наконец, по настланным кошмам перевалил через барханы Рустам и, отрезая противника от правого фланга, ударил по центру гургсаров и каспиев. Спасая положение и пользуясь тем, что атака Бахтияра захлебнулась, левый фланг, обнажая свои позиции, поспешил на помощь центру, который рассыпался под сокрушительными ударами отрядов Руста ма. Этим богатырь спас своего соперника от окончательной гибели.

Отчаянным усилием, по обнаруженному дорогой ценой узкому проходу обезумевший от позора Бахтияр вырвался с остатками своего войска на простор и с бешенством ударил справа по гургсарам. Рустам, видя, что Бахтияр замкнул кольцо, с небольшим отрядом бросился на выручку Скилура, но ополчение уже начисто истребило вражеское войско.

Радость, охватившая Томирис, была настолько огромной, что ей сделалось плохо. Прижав руки к неожиданно занывшему сердцу, она подумала: "Вот где сила! В народе я найду опору против вождей!"

На этот Совет вожди явились как никогда быстро. Вчерашние события настолько взбудоражили их, что шатер, где со брался Совет, напоминал гудящий улей. Томирис запаздывала, й вожди, ерзая от петерпения, снова и снова обсуждали речь царицы, с которой она обратилась на еще не остывшем от битвы поле к своему победоносному войску.

Горячо, со слезами на глазах поблагодарив воинов за любовь и преданность, за самоотверженность и мужество в бою, царица с печалью помянула тех, кто сложил свои головы в этом кровавом побоище. Особо отметив героизм народного ополчения, она объявила, что каждый ополченец получит коня, оружие, по двадцать овец, корову и верблюда. Не успели стихнуть крики радости, как царица добавила, что самые храбрые ополченцы, которых назовут их же товарищи, будут зачислены в гвардию царицы, в ряды "бешеных". Массагеты притихли от неожиданности.

До сих пор в гвардии служили только представители родовой знати: сыновья, близкие родственники и сородичи степной аристократии, очень дорожившие этим правом и ревниво оберегавшие чистоту своей среды, да особая каста профессиональных воинов, совместная служба с которыми не задевала сословной спеси благородных гвардейцев. Эта каста состояла из осиротевших в раннем возрасте детей, потерявших своих родителей во время войны, стихийных бедствий или же полоненных во время набегов, походов. Эти дети содержались при царском дворе и назывались "царскими воспитанниками". Действительно, воспитанные в духе почитания и беззаветной преданности царской фамилии, пройдя суровую, полную аскетизма школу воинского искусства, они становились наиболее надежными и верными телохранителями, и только из них формировалась личная охрана царских особ. Новая гвардия была создана хитроумным Спаргапйсом для укрепления царской власти. Она была опорой и служила карающим мечом в руках правителя. Служба в рядах "бешеных" ближайших сородичей степной аристократии укрепляла связь царя и знати, в то же время они являлись как бы заложниками при царском дворе для обеспечения покорности степных владык. А чтобы не зависеть полностью от благородных гвардейцев и обезопасить себя, Спаргапис и создал особую часть, беспредельно преданную.

Потому такое удивление и даже недоверие вызвали слова царицы у простого люда.

Нетерпение достигло предела, когда наконец соизволила явиться на совет та, по чьей вине едва не было проиграно сражение, та, которая попрала священные права вождей в своей неслыханной по бесстыдству речи перед подлым народом. Вопреки ожиданию, царица не выглядела смущенной и виноватой, а вошла гордо, с высоко поднятой головой. Едва дождавшись, когда Томирис усядется на походный трон, Шапур обрушил на нее град упреков.

— Царица, только чрезмерной радостью можно объяснить затемнение твоего рассудка, когда ты, посягнув на наши права, самовольно произвела раздел военной добычи. Испокон веков это право принадлежало Великому Совету вождей и старейшин, и ни один царь, в том числе и сам Спаргавис, не посягал на это священное право. Вожди возмущены твоим самоуправством. Как ты могла без согласия Великого Совета отвалить столько добра этим безродным бродягам и нищим? Томирис сурово оборвала Шапура.

— Нищие? Да! Но не безродные! Они такие же сыны своей земли, как и вы, благородные вожди. И вчера они это доказали, бросившись с голыми руками и дубьем на вооруженного, закованного в железо врага. А ведь некоторые увешанные оружием вожди в то время, когда народ проливал свою кровь, прятались за спиной своей царицы.

Все невольно посмотрели на побагровевшего Шапура, побледневшего Михраба, позеленевшего Кабуса и посеревшего Хусрау.

— Я не нарушила справедливости,— продолжала Томирис,— а восстановила ее. Вспомните, что происходило на Совете при дележе добычи. Крик и шум, споры, свары, раздоры, а в конце концов сильные получали все, слабые — ничего. В ополчении собрались люди из всех племен и родов, они своим подвигом заслужили награду, и никто из них не обделен, я думаю — это справедливо. А разве не справедливо дать оружие тем, у кого его нет? Или вы хотите, чтобы эти люди ошггь пошли на врага с голыми руками, в то время как у других лишнее" оружие ржавеет от безделья, развешанное для красоты на стенах юрт? Нет, я не нарушила законов, не попрала справедливость. А впрочем, я уже повелела выдать героям их заслуженную долю, и если это не нравится Шапуру, что ж, пусть опытается отобрать.

Хусрау понял — царица выиграла, и, чтобы предупредить | опасную и неуместную сейчас вспышку Шапура, поспешно заговорил:

— Кто может усомниться в мудрости нашей повелительницы? С какой дальновидностью она распорядилась добычей! После двух тяжелых войн и неисчислимых потерь, понесен-х нами, как никогда нужны новые дружины воинов. Никто | может поручиться, что уже завтра нас не ждет кровавый I. Конечно, и нас, вождей, понять можно — нарушены ве-| говые традиции, ущемлены наши права, но будем выше оби-*, благородные вожди. Воля царицы — закон, и не нам, верной опоре трона, нарушать его. Что сделано, то сделано, .царица не может брать обратно слово. Честь царицы — наша честь. Царская власть сильна нашей поддержкой, а в могуществе царской власти наша сила. Союз — царица и вожди — должен быть нерушим! И мы доказываем верность этому союзу не только своей преданной службой, но и тем, что укрепляем твой трон, царица, посылая в твою гвардию своих детей, родных и близких, и я не думаю, что ты захочешь оборвать нашу кровную связь и только йошутила насчет службы этих... простолюдинов в рядах "бешеных". Если смешать сливки с тухлой водой, получится отвратительный напиток — нельзя марать благородную чистоту рядов царской гвардии, не могут сыновья вождей служить рядом со своими пастухами и слугами. Гвардия царей — их лицо.так не безобразь же свое божественно прекрасное лицо, царица, на смех соседям.