Егора передернуло от сухого свистящего голоса Квита.

— И кто первый в твоих черных списках? Неужто Шпалера?

— Это депутат ваш? Да, большого размаха человек, редкой смелости взяточник. Кавказцам на него просто молиться надо: какой рынище отгрохал в центре города! И не боится, сука, погромов. Но я здесь по другому поводу: «ищите женщину»! Первая в моем личном реестре Ангелина Плотникова.

— Хозяйка «Святого Родника»?

— Так точно, и заодно мраморных хором с пристанью в заповедной зоне.

— Кипишь пролетарской ненавистью?

— На это мне наплевать: у меня к ней личный счет. Помнишь громкое «табачное дело»? Это она организовала ввоз большой партии сигарет под маркой церковной благотворительности. Скандал замяли, но кое-кто так и не смог отмыться. И на контрабанде ее ловили; весь РУБОП на ушах стоял, но все дела закрывали по инициативе «генералки». Ну до чего ловкая баба! Скачет, как блоха на сковороде, и ничем ее не прижмешь. А прижать бы хотелось, бабенка еще сочная.

Квит дохнул сигаретным дымом, и в витиеватом облаке над его головой проступили силуэты пышнотелых гурий.

— А дальше-то что? — вернул его на землю Севергин.

— А то! Засветившись в наших «черных списках», она из контрабандистов решила махнуть в промышленники и прикрыться благотворительностью, как фиговым листком. И уж поверь, ей есть чего прятать. Фирму «Веритас» она скорехонько перерегистрировала как «Родник». Сплошная поэзия, но рыльце снова в пушку и в табачной крошке. Но на этот раз лиса решила пощупать монастырский курятник. Я сюда приехал в составе бригады, вместе с «важняком». Прикрыть этот «блошиный цирк» на корню и баста!

Севергин присвистнул: «важняком» на милицейском жаргоне звался следователь по особо важным делам.

— …После личной встречи с Ангелиной я завел у себя дома боксерскую грушу, — откровенничал Квит. — Рекомендую: красива, терпелива, упруга и отзывчива.

— Спасибо за совет, но я уже женат… — грубовато отшутился Севергин.

— Завидую, завидую. А я все еще на воле копытом бью.

— А махнем ко мне, с женкой познакомлю, в баньке попаримся, порыбалим!

— Удочку дома оставил, — съязвил Квит, — здесь покруче улов намечается. Детектив можно писать. Название я уже придумал: «Ил и снасти». — Квит окинул взглядом полупустой зал и, понизив голос, продолжил: — Прикинь, сегодня ночью на военном аэродроме в Чкаловске садится загруженный под завязку Ил-76. У таможенников как? Раз на военном, значит, груз оборонного или государственного значения. Адресат груза — ООО «Веритас», она же корпорация «Родник». В декларации — китайская дешевка: удочки, снасти, мягкие игрушки, короче, подарки детям по церковной линии. Сама госпожа Плотникова собирается раздавать их сиротам во время торжеств. Однако есть сведения, что в трейлерах этой благотворительницы всея Руси полно контрабанды. Значится, так… Завтра утром мы совместно с «транспортниками» тормозим кузова и берем мадам с поличным.

— Сезон охоты на «священных коров» открыт?

— «Священных»? — хмыкнул Квит. — Для меня нет ничего святого, кроме одного… Знаешь, что такое «дело жизни»? Это не ущучить наглую матрону с горстью ворованных поплавков и пополнить казну налогами. Это моя личная борьба: это огонь и драйв, это мой безудержный танец под барабан войны! И миг сладчайшей победы, когда мне удается свалить обнаглевшую гадину мордой в песок! В песок! — Квит побледнел и скреб пальцами стол, словно в крови его бродил тяжелый хмель. — И я добью ее, чего бы мне это ни стоило!

— «Сарынь на кичку!» И вперед, громить богатых беспредельщиков, — усмехнулся Севергин. — Сказать честно, Борис, что я думаю по этому поводу?

— Ну, говори.

— Я бы ни слова не сказал, если бы ты взялся изучать схемы Березовского или азартно считать офшорные капиталы Абрамовича, но что касается Плотниковой… Она много сделала для города, для возрождения монастыря, сиротам помогает…

— …Удочками… Однако презумпция безгрешности тоже имеет предел. Конечно, можно прятать голову в песок, выставляя мозолистый зад, по принципу не буди лиха, лишь бы сегодня тихо, но я привык к другой позиции. Знаю, есть негласный приказ: попов не трогать, у них там якобы своя тайная полиция, но я уже взял след и назад не поверну!

— Безумству храбрых поем мы славу, — пробормотал Севергин.

Посиделки с Квитом отозвались ядовитой оскоминой и смутной тревогой за жену. С недавних пор Алена скромно и истово исполняла все предписания православной веры, и это рождало в нем самом светлый трепет и уважение к жене. Сплетни и кривотолки вокруг монастыря огорчат Алену, затуманят ее наивную радость, радость обретения веры.

Монастырская твердыня казалась величавой и недосягаемой для мирских страстей. В престольные праздники и воскресные дни по округе разливался звучный ликующий благовест. Колокола различали на голоса, и каждый имел свое имя. Воду из Досифеева родника почитали за истинную благодать, питающую душу, и даже монастырский хлеб издавна творили на этой воде. Но в обитель Севергин захаживал редко, и то лишь по обязанности участкового. Теперь он с тайной неприязнью слушал откровения Квита, словно тот покушался на заветное, очень личное.

— Ну, чего скис? — заметил Квит. — Не бойся, невинных не засудим, сейчас не тридцать седьмой…

На прощание обменялись телефонами, хотя Севергин настойчиво зазывал Квита в гости.

Проезжая мимо монастыря, Егор остановил машину и, прихватив пластиковые бутыли, отправился по нахоженной тропке к роднику. У источника, где прежде со сдержанной радостью набирали воду паломники, было пусто. Поодаль на травке чинно расположился старичок в черной шапочке-скуфейке. Его ветровка и джинсы повыцвели на северных дождях до неопределенного сизого цвета и заметно обветшали, но сам благочестивый странник бодро и цепко посматривал по сторонам.