Бесшумная машина с прозрачным корпусом медленно плыла над Москвой. Лунин вел ее по замкнутому кругу, как бы предоставляя возможность полностью насладиться открывающейся внизу панорамой. С небольшой высоты отлично просматривались улицы, бульвары, старинные памятники, маковки древних церквей, массивы высотных домов, парки, пруды, петляющая лента реки, набережные, мосты. И отовсюду были видны, притягивая взгляд, контуры кремлевских башен с пятиконечными звездами. Центр столицы сохранился в почти не тронутом виде, и только на горизонте, по всему его кругу, высились геометрические конструкции современных зданий, отчего город напоминал чашу стадиона с восходящим кольцом трибун по краям.

Тимур смотрел вниз, на такую близкую и уже не знакомую Москву, подавленно слушая рассказ Эльгина об анабиозе и недавней операции. Мол, теперь ему только жить да радоваться, так как отныне никакие недуги организму не грозят. Эльгин увлеченно рисовал дальнейшую перспективу: вначале знакомство с нынешней жизнью планеты (разве не любопытно взглянуть на те перемены, которые произошли за минувшие столетия?); экскурсии на Луну и на Марс, где выросли целые города и крупные промышленные объекты; позднее — курс обучения, включающий в себя обширную познавательную и практическую программу, и, конечно же, работа в привычной ему области. Многие музеи охотно возьмут в свои экспозиции его изделия из камня.

Тимур все понял с первых же слов профессора, но понял только умом. Он уже пришел в себя от недавнего шока и обрел хладнокровие, которое сейчас было просто необходимым, как бывает необходим холод примочек при ушибах и кровотечении. А у него исходила кровью душа.

О чем-то говорил Эльгин. Кажется, расспрашивал о самочувствии. Тимур что-то ответил ему, думая совершенно о другом. Он пытался вспомнить, чего ему не хватает, чего-то очень важного, и, машинально сунув руку в пустой карман, понял: нет его любимой трубки. Совсем забылось, что костюм на нем совсем чужой. Курить не хотелось, новые легкие и кровь, не знавшие никотина, не требовали табачного дыма, но если бы сунуть трубку в рот, хоть и пустую, вдохнуть в себя ее горьковатый, продымленный запах, мысли обрели бы строй.

Лунин завершал круг над центральной частью Москвы. Внизу Камаев увидел башню Шухова, похожую на поставленный торчмя рыболовный трал. Чуть дальше виднелись внушительные стены Донского монастыря. Вон там, у восточной стены, должна быть просторная, заросшая травой площадка, где хранились впечатляющие останки скульптур разрушенного храма Христа-Спасителя.

Однажды Тимур приводил сюда Машу. Они наведались в Даниловский мосторг, разыскивая какие-то дефицитные предметы женского туалета, оба устали от хождения но магазинам и очередей, вдобавок Маша натерла ногу. Она морщилась, прихрамывала, но упорно тащила за собой мужа от одного прилавка к другому. Тимур тоже морщился, но от досады, что зря теряют столько времени. Куда приятнее было бы посидеть в парке имени Горького за кружкой чешского пива.

До парка было далеко, а Маше требовался отдых, и самым удобным местом показался им монастырь, находившийся всего через две или три трамвайные остановки. Когда они шли вдоль серой глухой стены крематория, Маша в шутку произнесла: «Куда ты меня ведешь? Хочешь избавиться?» Прошел год, как они поженились, и Маша побаивалась, что надоела ему, и он ее разлюбит.

Очутившись на территории монастыря, она всплеснула руками от восторга: «Какая тишина! Слышишь, даже кузнечики стрекочут. Ведь это кузнечики, да?»

Они отыскали укромную скамейку. Маша прилегла на ней, положив голову ему на колени. «К черту всякие магазины и тряпки, — сказала она. — Мы сейчас поедем в парк. Ты будешь пить пиво, а я стану смотреть в твое лицо, наслаждаясь тем, что ты испытываешь удовольствие. А пока я полежу немного. Ты знаешь, кажется, у нас будет сын…» Отчаянно глубоким и ярким был край неба на стыке с красной кромкой кирпичной стены. На траве и обломках скульптур плавился белый солнечный свет, а тень, в которой пряталась скамейка под нависшими кустами отцветающей сирени, казалась голубой. Машенька заснула. Подрагивали во сне ее сомкнутые, подсиненные усталостью веки.

Камаев вытянул шею и даже привстал с сиденья, провожая взглядом зеленый островок старинного монастыря. Эльгин с тревогой посмотрел на него и коротко бросил Лунину:

— Домой!

Дом… У Камаевых был маленький деревянный домик, утопающий в саду. На окнах висели ветхие, когда-то крашенные суриком ставни. Их никогда не закрывали, и они, привязанные веревочкой к гвоздю, покачивались от ветра на ржавых петлях. По утрам, когда так сладко спалось, ставни начинали тихонько скрипеть, будто переговаривались между собой старческими голосами, жалуясь на свою никчемность и одиночество. Тимур просыпался и, замирая сердцем, слушал их живой скрип. Иногда, особенно в непогоду, когда за окнами, тоже, как живой, шептался, шлепал и причмокивал дождь, Тимуру становилось жутко. Было ему тогда от силы лет пять. Он выскакивал из своей постельки и бежал к кровати родителей, забирался между отцом и матерью и успокаивался, согретый родным теплом, уже не беззащитный…

— Вот мы и дома, — громко сказал Лунин, опуская машину на плоскую крышу хирургического центра, которую лишь условно можно было назвать крышей, — здесь был разбит дендрарий с цветущими кустарниками и деревьями. Камаев, как бы очнувшись от сна, шевельнулся, нехотя встал и вышел за своими спутниками на квадратную площадку, служившую стоянкой для машин. В мыслях он все еще находился там, где продолжали жить друзья, где ждали его жена и сын, где коротали свой век старенькие отец и мать, которых он так давно не навещал.