— Ни слова больше! — бросила Магда, отвернувшись от Робби и от камеры. — Когда ты позвонил… пока я тебя ждала… — Ее голос дрогнул. — Я молилась, просила Пресвятую Богородицу, чтобы твой звонок не имел отношения к ходатайству. Я молилась, просила у Нее милости. Но я слишком грешна, чтобы Она пошла мне навстречу.

— Магда, перестань разыгрывать мелодраму. За последние десять лет ты много раз решала в суде мои дела.

— И не всегда в твою пользу, Роберт, ты это прекрасно помнишь. А теперь вот сидишь и притворяешься, будто не понимаешь важности происходящего, словно твоя просьба — пустяк.

— Магда, прошу тебя, придумай что-нибудь. Посмотри, что творится вокруг тебя. Люди проворачивают такие дела… по сравнению с этим…

— Я не желаю знать, какие дела проворачивают люди! — рявкнула она, испугавшись своей резкости, прижала ладонь ко рту.

Робби продолжал умолять до тех пор, пока Магда не заткнула уши и проговорила едва слышно:

— Уходи. Прошу тебя, уходи.

Но он все канючил, что она должна для него это сделать, пока не дождался какого-то жеста, похожего на кивок, и тут же встал.

— Спасибо. Большое спасибо, что согласилась повидаться со мной и выслушать меня. Спасибо. — Он повторил эти слова еще много раз.

Затем Робби обошел стол и попытался обнять Магду, но она решительно отпрянула, загородившись полными руками. На последних кадрах, какие мы увидели, прежде чем он сдернул дипломат с кухонной стойки, Магда осталась сидеть, сгорбившись на стуле, даже не взглянув в его сторону.

— Она сделает дело, — сказал Элф, и мы с ним согласились.

Тем временем Робби уже добрался до «мерседеса». Сев за руль, он схватил дипломат и поднес объектив к самому лицу. На экране монитора оно получилось уродливо сплющенным, но все равно узнать было можно.

— Это самая отвратительная гадость, какую я совершил в своей жизни! — выкрикнул он и швырнул дипломат на пол.

Изображение на экране затряслось и пропало.

На следующее утро Ивон подъехала к дому Робби, но он почему-то не вышел. Она подождала пятнадцать минут на подъездной дорожке, опустив стекло в машине, наслаждаясь свежим воздухом, а потом не выдержала и вошла в дом. Странно, пунктуальность всегда была одним из его неоспоримых достоинств.

Ее встретила новая сиделка. Эльба на две недели уехала на Филиппины, на свадьбу сестры, и ее место заняла Дорис, сутулая афроамериканка, которая выглядела так, будто сиделка нужна ей самой. Она понятия не имела, куда подевался Робби. Слышала, что он ушел в середине ночи.

Ивон дала себе зарок: Робби Фивора никогда больше не жалеть, но вчера он был таким жалким и усталым, что ее решимость поколебалась. А за что, собственно, его жалеть? Что он не тот, за кого себя выдает? На днях выяснилось, что Фивор не адвокат и никогда им не являлся. А также никакой не актер. Он не был даже полноценным мужем, в том смысле, что за время супружества ни разу не соблюдал верность жене семь дней подряд. Но я верный друг, мог возразить Робби. Так он ответил Ивон, когда она спросила, существует ли для него что-нибудь святое. Но история с Магдой Меджик выявила, что и это не так. Если коварный Сеннетт его как следует прижмет, он сдаст всех своих друзей без исключения.

«Очевидно, решил напиться, — подумала Ивон. — Или прогуляться к реке».

Через полчаса она побежала к ближайшей аптеке звонить Макманису. Джим молчал очень долго. Ивон даже засомневалась, остался ли он на связи.

— Нет, сбежать Фивор не мог, — раздался наконец в трубке его голос. — Во всяком случае, без жены. Да, вы, пожалуй, сходите проверьте, дома ли она, и перезвоните мне.

Ивон ринулась по чистенькому тротуару богатого пригорода обратно, мысленно повторяя как заклинание: «Сбежал! Наверняка сбежал! Ведь это человек без д!»

У дома стоял «мерседес». Робби вышел и, увидев Ивон, медленно направился к ней. Она впервые видела его в таком состоянии. Небритый. Волосы взлохмачены, лицо осунувшееся. Рубашка на поясе перекрутилась. Он явно не собирался на работу. Пьяный, решила Ивон, заметив в его глазах туман. Нет, походка ровная, уверенная. Рядом пролетела бабочка. Робби повернул голову и долго следил за ней, прежде чем снова обратить внимание на Ивон.

— Мама умерла. Ночью. У нее случился очередной инсульт. Скончалась по пути в больницу, но ее зачем-то положили в реанимацию. Вот так. — Он взмахнул рукой и, случайно коснувшись руки Ивон, сжал. А потом сморщился и посмотрел на цветущую яблоню, которой любовалась Лоррейн. — Инсульт поразил вторую половину тела, и такой исход для нее, наверное, был самым лучшим.

Два года назад отец Ивон лег на операцию коронарного шунтирования. Она с матерью, четырьмя сестрами и братом шесть часов просидела в вестибюле хирургического отделения. Мать постоянно ворчала на медсестер, затем вдруг начала придираться к дочерям, то к одной, то к другой. Ивон хотела уйти. Уже встала, но вышел доктор и сказал, что отец умер на операционном столе. Не выдержало сердце.

Он был крупным краснолицым человеком, с толстыми руками и солидным животом, на котором с трудом застегивались пуговицы клетчатой рубашки. Толстые мозолистые пальцы, потрескавшиеся ногти, почти всегда немного грязные. От него все время пахло землей. Для Ивон отец был загадочной личностью. Неразговорчивый, даже в хорошем настроении. К жене относился по-доброму, но отстраненно, как и ко всем остальным. Стыдился своих чувств, от всего старался загородиться работой. Со своими родственниками связь почти не поддерживал с давних времен, после того, как мать Ивон перестала ходить в церковь. Братьев иногда вспоминал, а родителей никогда. Почему, Ивон так и не узнала. Он ушел из этого мира, так и оставшись для нее загадкой, и все равно она его постоянно вспоминала. Ей не хватало отца.