— Я жестоко ошибся, — вздохнул Макманис, поднимаясь с кресла. — Мне казалось, что провалить операцию может Мортон, если что-нибудь заподозрит и шепнет своему дяде. Глупо. Надо было как следует потрясти этого подонка. Впрочем, что толку махать кулаками после драки.

— Да, нас обыграли, — задумчиво промолвила Ивон. Джим усмехнулся:

— У таких людей нет дна. Снимаешь один слой, а под ним оказывается другой, а дальше третий. И так до бесконечности.

Уходя, Макманис велел, чтобы утром Ивон сразу ехала в офис и никуда не отлучалась.

Около девяти утра Робби появился в дверях ее небольшого кабинета. Узел на галстуке спущен, воротничок на рубашке расстегнут.

— Пошли ко мне, поговорим.

— Нам не о чем говорить, Робби.

— Я только хотел сказать, что мне очень жаль, — еле слышно сказал он. — Я не думал, что ошибка молодости когда-нибудь выплывет наружу.

Ивон отодвинула кресло и начала рыться в шкафу, ожидая, когда он уйдет. Сейчас она работала по инерции, ведь эти иски настоящих и фиктивных клиентов уже никому не нужны. Все, чем они занимались несколько месяцев, пошло насмарку. От осознания размеров катастрофы у нее даже закружилась голова.

Робби шагнул к ней.

— Не будь дерьмом, — поморщилась Ивон.

— Ты имеешь в виду, еще большим дерьмом?

— Робби, ты сломал ограничительную планку.

У нее мелькнула мысль, что нужно соблюдать осторожность, их разговор могут услышать. Ну и пусть. Для всех это будет выглядеть, как размолвка между любовниками. Ивон хотелось швырнуть чем-нибудь в Робби, но, когда он снова попытался заговорить, она просто заткнула пальцами уши.

Через некоторое время Робби наконец ушел, и Ивон вдруг вспомнила, что забыла спросить что-то очень важное.

— Скажи, для тебя существует что-нибудь святое? — спросила она, ворвавшись к нему в кабинет.

Робби поднял голову и положил ладони на хромированные подлокотники кресла.

— Ты слышал, что я спросила?

— Да, слышал. — Он махнул, чтобы она закрыла дверь. Ивон захлопнула ее так, что задрожали стены.

— Отвечай.

— Я не понял, что ты имеешь в виду.

— Не прикидывайся. Мне хочется знать, есть ли на свете что-нибудь, что дорого тебе по-настоящему.

— А что дорого тебе? Соратники по Бюро? Думаешь, твое дерьмо лучше моего?

— Давай не крути. Я жду ответа. Есть ли у тебя кто-то, кого ты не стал бы дурить ни при каких обстоятельствах? Ты можешь назвать хотя бы одного человека? Или все окружающие для тебя — просто статисты в пьесе, которую ты постоянно разыгрываешь? А потом с сожалением смотришь на нас, бедных идиотов, как мы хаваем лапшу, которую ты повесил нам на уши.

— Вот, значит, как ты обо мне думаешь?

— Да, Робби. Именно так я о тебе думаю.

Ей показалось, что он испугался.

— Не знаю, — наконец проговорил Робби. — Может быть… В мире для меня важнее всего любовь. Мне дороги люди, которых я люблю. Мои друзья и родственники. Большинство клиентов. А на все остальное действительно наплевать. Для меня это все равно, что плавающий в воде мусор. Да, да, мусор.

Ивон закрыла глаза, чувствуя, как ее охватывает ярость.

— Любовь? Значит, ты каждый день входил в эту дверь с табличкой, где указана твоя фамилия, а ниже «Адвокат», потому, что любил своих клиентов? И ни разу не подумал, как низко обманывать людей?

— Не знаю. Наверное, мне не хотелось их разочаровывать. Не понимаю, зачем нужно делать из этого трагедию. Разве я кого-то убил? Подумаешь, не написал курсовую работу на двадцати страницах! Я не причинил никому зла, напротив, двадцать лет добросовестно выполнял свою работу, заботился о людях, выигрывал их иски.

— Ты притворялся, Робби. Это было нужно прежде всего тебе. Положение, деньги. Но ты ничего не заработал, а присвоил, как обыкновенный вор, не усомнившись в правильности своих действий. Не подумал, к чему это может привести. Ну и что теперь будет с Мортоном? Или с клиентами, которых ты так любишь? Боже мой, что же будет с бедными Рикмайерами, с девочкой, потерявшей маму? Ты плакал вместе с ними. А теперь что ты ей скажешь, Робби, если кто-нибудь потребует возвратить деньги, которые ее отец получил на прошлой неделе? Как ты мог забыть об этом на целые двадцать лет?

— Ты права, я просто забыл. Вернее, старался не вспоминать. Амнистировал себя за давностью лет. Теперь я уже и сам не знаю, как жил с этим. Понимаешь, я привык врать. И в большом, и в малом. Думаешь, я действительно целовал Шеин Конро? При всем желании мне бы не удалось это сделать из заднего ряда статистов. А автомобиль, на котором я тебя возил? Это же не «шестисотый», а «пятисотый». На тридцать тысяч дешевле. Я поездил на нем всего неделю и вдруг увидел Нойкрисса, как он промчался по Маршалл-авеню на «шестисотом». Мне стало так завидно, что я тут же отправился в ремонтную мастерскую, заплатил парню пятьсот баксов, и он заменил фирменную пластину на капоте и рулевом колесе, чтобы внешне выглядело, как на «шестисотом».