Они стали спускаться.

–  И чего он к вашей куртке прицепился?
– пожал плечами Гродненский. А Коробов утешил:

–  Вы зря волнуетесь, насчет зачета. Сперва нервы подергает, а потом еще сам будет бегать за вами!

Виталий озадачился:

–  Парни… откуда такая опытность?

–  От жизни! Тут у нас - то же самое в конце четверти… А правда или брехня, что вы теперь наш классный руководитель?

–  И это вы знаете? Послушайте, братцы… Я очень надеюсь на вашу мужскую солидарность, Про этот разговор подслушанный - никому, ладно? Сами понимаете: нельзя мне, вступая в такую должность…

–  Ясно, Виталь Палыч, - весело подмигнул Коробов.
– За себя и за этих двух я ручаюсь. А вот Пушкарев у нас недавно, он еще не проверенный…

Худенький невзрачный мальчик, не сказавший до тех пор ничего, вспыхнул:

–  Как ты можешь, Андрей?… - Ему от горечи слов не хватило.

Коробов погладил его по голове:

–  Не плачь, бэби.

–  После уроков, - сказал Виталий, - я загляну к вам, потолкуем. Впрочем, ваш директор, может быть, еще передумает… не доверит вас мне.

В этих словах прозвучала слабая надежда.

Какая-то совершенно незнакомая женщина обратилась к Виталию:

–  Кажется, вы дежурный по этажу? Смотрите, какая свалка у химического кабинета!

И он поплелся к химкабинету.

А мальчишки во главе с Андрюшей Коробовым шли по коридору, вторгаясь, как нож в масло, в образцовые ряды старших девочек, которые фланировали по кругу с книжками и зубрили. Старшеклассницы шипели, но расступались: лучше не связываться…

–  А вообще-то здорово, - высказал Гродненский, - если у нас будет мужик. Может, наконец, в поход сходим! Говорят, у него первый разряд по плаванию. Пускай теперь всех баттерфляем учит.

–  Хотя бы кролем, - уступил Курочкин, согласный и на меньшее.

–  Ему это нужно, как рыбке зонтик, - учить вас. Неужели не видите? Топориком будем плавать, - с жесткой усмешкой произнес Андрюша.
– Сейчас у нас что,"инглиш"?

–  Ага…

Андрей распахнул дверь кабинета иностранных языков. Здесь открыты окна, блестит свежевытертая доска.

Девочка с повязкой - она тут одна, - растопырив руки, кидается к мальчишкам:

–  Ну что вам здесь? Дайте же проветрить!

–  А ты дежурная? Тебя туда вызывают.

–  Куда? Зачем?

–  Бороться с беспорядками. Там Виталь Палыч, он один не справляется, - весело лгал Андрюша.
– Вот у ребят спроси.

Девочка недоверчиво выглянула в коридор, а Гродненский и Курочкин ловко выставили ее из класса и, торжествуя, закрыли дверь на ножку стула.

Андрей уселся на подоконник.

–  Знаете, как его надо назвать?

–  Кого? Виталия?

–  Как?

–  Числитель.

–  Почему?
– улыбаясь, спросил Пушкарев.
– Нет, вообще-то подходит, но почему?

–  А раз подходит, нечего объяснять. Числитель - и все!

Андрей достал из кармана полоску жевательной резинки в яркой обертке. И огонек зависти зажегся в ребячьих глазах.

(Приписка 1995 года: chewing gum - невидаль в Москве начала 70-х годов. Позвольте напомнить: мы жили в закрытом обществе, и кое-что важное в нашей киноповести держится именно на этом. Мы напрягали наш иммунитет, чтобы устоять с презрением перед соблазнами Запада - их жвачкой, их кока-колой, их орешками, их джинсами и техникой, их пепси и пивом в банках; но когда нет ничего этого, не видно, когда в киосках - разве что сигареты "от Тодора Живкова" да сигары "от Фиделя", - тогда устоять в общем-то несложно…

Но кое-что - нет-нет, а просачивалось все же. И тут выяснялось: чем моложе организм, тем слабее сопротивляемость, тем ощутимей недостаточность, непрочность идейной закалки… И тем сильнее хочется новенького! Особенно хочется такого, что связано с запретами - глухими, малопонятными, а то и вовсе идиотскими!
– Г.П.).

–  Пожевать хотите? Канадская…

–  Это тебе все отец привозит?
– ревниво и подобострастно спрашивает Гродненский.

–  Угу.

Все четверо усердно начинают жевать.

–  А все-таки где он у тебя работает?
– интересуется Курочкин.

Андрюша сужает глаза, отвечать не спешит.

–  Ты клюкву в сахаре любишь?

–  Ну?

–  Вот он в каждый сахарный шарик вставляет по клюковке. Такая работа!

Гродненский заливается счастливым смехом, улыбается Пушкарев, а Андрюша серьезно наставляет надутого Курочкина:

–  Никогда не спрашивай о таких вещах, понял? Ну не имею я права говорить…

–  Нет, я знаю, что если человек… ну, вроде как Банионис в "Мертвом сезоне"…