— Слушай, Иван, мне ваши заморочки до одного места, — сказал Олег. — У меня своих хватает.

— Да нет, ни до одного… — Иван прищурился. — Ты про свои пятнадцать процентов забыл? Или напомнить, сколько раз мы под твоим прикрытием “мыли”? Кто по пьянке плакался, что детей кормить нечем?

— Это что, шантаж или так — разборка? — недобро ухмыльнулся Олег.

— Понимай, как хочешь. Что тогда было?

— Дура она, твоя Анька, — произнес Олег со вздохом. — Я ей денег дал, а она…

— Поймали?

— Ну да, — кивнул Олег. — Только я тут ни при чем. Лоханулась она. Слишком уж наглая.

— Ментов, конечно, не вызывали?

— Когда мы ментов вызывали, парень? Вызовешь, а потом тебе же за это начальство по башке настучит. Сор из избы не выносят.

— Ладно, дальше что?

— А что дальше? — пожал плечами Олег. — Я же говорю — ни при чем! Я, как всегда, около касс в торговом зале работал. Потом уже вернулся в комнату охраны, мне мужики и рассказали, что еще одна “мойщица” попалась. Кулаков с ней лично разбирается.

— Что значит — лично? — нахмурился Иван.

— Ну, не знаю. У себя в кабинете внушение делает. Жизни учит. С пацанами понятно — навтыкать им по почкам, чтобы жизнь медом не казалась. А с девками… Да нет, не бил он ее, не бойся. Поговорил, наверное, по душам, мол, если еще раз… У нас теперь новая установка: всех, кто уже был в краже замечен, на порог “маркета” не пускать.

— Как это не пускать?

— Ну так, разворачиваешь перед входом и — гуляй, Вася!

— Ой, Олег, что-то ты недоговариваешь! — Иван взял с полки упаковку с гречневой крупой, повертел в руке, положил на место.

— Иван, ты пойми, мне служба дороже этих ваших пятнадцати процентов. Выпнут меня, и что? Умыться? Я ведь ничего больше не умею, кроме как в охране… Пока новую службу найду, моя семья с голоду сдохнет. Да еще Кулаков подгадить может: пошлет по телефону “волчий билет” — ни в одну порядочную фирму не возьмут. Знаешь, какие у него связи по “ментовской” линии?

— Понятно — испугался, значит, не прикрыл! Вот ее и поймали.

— Дуру не прикроешь. Все, твои пять минут прошли, — Олег отвернулся, зашагал прочь.

— Ну, ладно, я тогда с вашим Кулаковым побазарю, как он там лично разбирается, — сказал вслед ему Иван.

Олег, не поворачиваясь, пожал плечами — мол, твое дело, Ваня!

Журналистка Оксана Павленко сидела за компьютером в “ньюс-руме”. Был вечер, и все редакционные уже разошлись по домам, а у нее в послезавтрашний номер материала на пол полосы, как говорится, начать да кончить. Зам. главного всю статью красным маркером перечеркал — стилистика не понравилась, говорит, слишком много эмоций и мало фактов. Интересно, куда она свои эмоции спрячет? Публицистика — это дело такое — с кровью сердца. Их так на журфаке учили…

“Сухарь!”— мысленно обозвала Оксана заместителя главного редактора.

“Наезды” начались после того материала о супермаркете. Приперся сам директор, Владимир Генрихович, кажется? — у них с заместителем был долгий полуторачасовой разговор, потом ее “вызвали” на ковер и велели писать опровержение. Мол, факты оказались непроверенными, недостоверными, статья не была объективна, потому что сама журналистка в погоне за сенсацией совершила незаконные действия, которые подпадают под какую-то там статью уголовного кодекса. Оксана отказалась. Был скандал. Опровержение написали без нее, после этого началось: то один материал завернут, то другой, то третий. Раньше шел разговор о “штате”, теперь никто даже не заикается. Она уже даже стала подумывать о том, что заместителя просто “купили”, а главный все это дело покрыл. Да нет, бред какой-то! Солидная газета не будет пачкаться… А, может, наоборот — припугнули? В общем, дело темное… Договорились.

На столе зазвонил телефон. Оксана сняла трубку.

— Слушаю.

— Здрасьте, Оксану Павленко можно к телефону позвать? — раздался в трубке девичий голос.

— А кто ее спрашивает? — осторожно поинтересовалась Оксана.

— Знакомая одна, — ответила девица.

— Я слушаю, — Оксана посмотрела на экран монитора, заметила опечатку, подвела курсор, стерла лишнюю букву.

В трубке замолчали. Было слышно только легкое дыхание.

— Ну, говорите же, что вы хотели?

Раздались короткие гудки. Оксана положила трубку, задумалась. Голос был до боли знакомый. У Оксаны была хорошая память на голоса. Ну, конечно, это та самая девица — бандерша, как окрестила ее про себя Оксана. Малолетняя красотка с замашками воровского “авторитета”. Жестокая, расчетливая, безжалостная. Придет время — она через чью-нибудь жизнь переступит.

“Ну, и что им еще от меня надо? — подумала Оксана, глядя невидящим взглядом в текст на экране. — Мало опустили? Странный у нее какой-то голос. Не такой, как в прошлый раз. Не наглый. Скорее — виноватый. Может, все-таки что-то случилось?”

Евгений Викторович устало откинулся в кресле своего автомобиля. Ворота отъехали, и он вырулил со двора супермаркета. Глаза сами собой закрывались. Он так и не смог уснуть прошлой ночью. После внеочередной ночной разгрузки по вине водителя, не проверившего исправность машины перед рейсом, он возвращался домой, чертыхаясь. Ладно бы “левый” товар, деньги с которого осядут в его карманах, а то — обычный, законный, со всеми документами, оформленный по всем правилам. Какие-то гребаные шоколадки, которых он терпеть не может! Его остановили “дэпээсники”, долго проверяли документы, приказали открыть багажник, дверцы, совершенно наглым образом обыскали всю машину. Евгений Викторович пробовал с ними и договориться, и поругаться — менты были неприступны, как сфинксы.