Щелкнул замок входной двери. Нина Владимировна отставила тарелку, решительно поднялась с дивана, вышла в прихожую.

Анька сидела на тумбочке, покачиваясь, пыталась стянуть кроссовки.

— Ты что, пьяная?

— Не-а, — мотнула головой Анька и чуть не упала с тумбочки.

— Нажралась! — всплеснула руками Нина Владимировна. — В пятнадцать лет нажралась! А что дальше будет?

— Мне уже почти шестнадцать! — плохо ворочая языком, сказала Анька.

— Ой, боже мой, боже мой, вот что значит — мужика в доме нет! Совсем распоясалась! — Нина Владимировна помогла Аньке снять кроссовки, подхватила ее, поволокла в комнату. — У тебя и майка на левой стороне! Побью, ей богу побью, скотину!

— Нечаянно! Купались мы на водохран… в общем! — сказала Анька.

Не снимая одежды, Нина Владимировна уложила дочь на кровать, накрыла покрывалом.

— Я тебе тазик принесу, — Нина Владимировна сходила в ванную, вернулась с тазом. Анька уже спала. Мать поставила таз на пол рядом с изголовьем. — Непутевая ты у меня! Ну, ничего, завтра я с тобой поговорю, дрянь такая! — она нежно погладила Аньку по волосам.

Нина Владимировна залезла в Анькину сумку, достала купальник, сигареты, зажигалку. Чиркнула зажигалкой.

— Ишь ты, дорогие курит! — удивилась Нина Владимировна, затягиваясь сигаретой. — Купались они! А купальник-то сухой.

Она прошла в комнату, сняла трубку, набрала номер.

— Иван? Ты Аньку не ищи. Дома она — спит. Не знаю, ничего не знаю! Завтра звони, — Нина Владимировна положила трубку и расплакалась.

Владимир Генрихович уселся в своей удобное кресло и стал разбирать бумаги на столе. Бумажную работу он не любил, предпочитал ей живое дело с людьми, с товаром, а потому накапливались бумаги эти у него целыми кипами, и приходилось потом все разбирать, но никуда от них не денешься, хоть тресни!

В дверь постучали.

— Да-да! — поднял взгляд Владимир Генрихович.

Вошел Сергей Моисеев.

— Разрешите?

— Ты прямо как в своей ментовке, — засмеялся директор. — Присаживайся. Коньяк будешь?

— С утра? — удивился Сергей.

— Да хоть с ночи! — Владимир Генрихович поднялся, подошел к бару, достал бутылку коньяка. — Ну, как тебе работается, Сережа? Почему раньше не зашел?

— Спал. Отдежурил свое и вырубился прямо в будке на топчане. Потом в больнице был. Закрутился. Слабый стал. Старый.

— Какие твои годы! Хотя… при такой работе. Поведал мне Евгений Викторович о твоей нелегкой судьбе. Ты был абсолютно прав, и нечего на этот счет себе глупостями башку забивать. Если каждый по торту домой унесет, сам знаешь, что с супермаркетом будет. Итак все разворовали. И ладно бы ничье, народное, как говорится, а то кровное, мое, заместителя моего… Реально четверо нас здесь, хозяев. Привыкли, понимаешь ли, как в старые времена… Не волнуйся. Коллектив успокоился, все уж и забыли про тебя, работают, как миленькие. Продавщица выпишется — уволим.

— Не надо! — сказал Сергей, насупившись.

Владимир Генрихович налил в рюмки коньяку. Они чокнулись.

— Ну что, вздрогнули, спаситель ты мой. Сколько лет не виделись — шесть?
– Владимир Генрихович опрокинул в себя рюмку, зажмурился. — Как это не надо? Что ты такое говоришь? Надо, Сережа, надо! Чтоб другим неповадно было.

— Не надо! — упрямо повторил Сергей. — Вы же их опустили тут всех, как “петухов” в зоне. Люди слова сказать боятся. Пашут за свою грошовую зарплату по двенадцать часов и трясутся, что их на улицу выкинут.

— Не такая уж у них грошовая зарплата. Другие этого не имеют, — рассердился директор. — И зачем им слова говорить, если не их это дело? Пускай работают.

— Значит, вы теперь с бандюками, Владимир Генрихович? На той стороне? А шесть лет назад все иначе было.

— Сережа, так у нас с тобой разговора не получится. Ты вроде раньше попокладистей был, погибче. Я хотел тебе работу другую предложить.

— С бандитами я никогда покладистым не был, — возразил Сергей. — Раньше вы от их “крыши”, как от огня, шарахались, а теперь сами в доле. Большая хоть?

— Маленькая. Тебе-то что?

— Ничего, коготок увяз — всей птичке пропасть. Видел я, как по ночам “левый” товар возят. Его тут, наверное, две трети. Или больше? Хороший бизнес. Только не ваш, судя по всему. Короче, лучше меня увольте, а Леру Логинову не трогайте.

— Ты что, влюбился, Сережа? — Владимир Генрихович хохотнул, налил себе еще коньяку. — Точно! По глазам вижу, что влюбился! Во, дает. Сначала отлупил девицу почем зря, а теперь подъезжает! Сложная штука — жизнь. Взаимно хоть? Или безнадежно?