– У-у, лиходейка!
– вскричал Калистрат Егорыч и снял со стены ременный кнут.

– Не кипятись, Егорыч. Спросу с Авдотьи нет. Вели лучше Афоньку в пыточную доставить, - произнес Мамон.

– Афоньку?.. Да как же это я, - растерянно заходил по горнице приказчик.
– Ведь я же его намедни к князю отправил. Эка я опростоволосился. А с ним еще наилучших господских коней отослал.

– Теперь не уйдет. Завтра гонцов снарядим. На веревке за шею приведем - и в темницу, - успокоил Калистрата пятидесятник и ткнул волосатым пальцем на стол.
– Осушим еще по чарочке. Хороша у тебя наливочка, Егорыч.

– Вовек тебя не забуду, коли грамотки сыщутся. И за труды твои отблагодарю, сердешный, - проговорил Калистрат и, забыв о своей хвори, выпил еще чарку. А затем и третью. И тотчас отяжелел, ткнулся редкой бороденкой в чашку с тертым хреном.

Мамон подмигнул Авдотье.

– Готов твой осударь. Уложи-ка его на лавку. Пущай отдохнет.

Авдотья, ухмыляясь во весь рот, легко, словно перышко, подняла своего благоверного на руки, отнесла на лавку, прикрыла кафтаном и вернулась к столу.

Калистрат Егорыч вскоре заливисто захрапел, а пятидесятник теснее придвинулся к бабе, обхватил ручищей за бедра.

– Ты чегай-то, батюшка, озорничаешь?
– взвизгнув, повела плечами Авдотья. Однако от Мамона не отстранилась.

А пятидесятник, крепко стиснув дородную бабу, жарко зашептал ей на ухо:

– Чай, надоел тебе твой козел худосочный. Обидел тебя бог мужичком. Утешу тебя, обласкаю...

Авдотья вся обмякла, разомлела и податливо прижалась к могутному дружиннику...

Проспал Калистрат Егорыч до самой обедни. Едва поднялся с лавки. В голове - тяжесть пудовая, в глазах круги и нутро все переворачивает. Поминая недобрым словом пятидесятника, пошатываясь, побрел в кладовую, чтобы испить холодного квасу.

В саду под яблоней, поглаживая пухлыми руками кошек, развалилась Авдотья с довольным веселым лицом.

Приказчик чертыхнулся и вдруг вспомнил об Афоне Шмотке.

Снарядив в Москву трех холопов, Калистрат Егорыч напутствовал их:

– Афоньку хватайте тихо, чтобы князь о том не ведал. Доставите воровского человека - полтиной награжу.

Глава 47

НОВАЯ БЕДА

Из леса выехали к Москве-реке. Якушка привстал на стременах и, охнув, схватился за сердце.

– Горе-то какое, братцы...

Ратники глянули на Москву и глазам своим не поверили: на месте деревянного посада, нарядных рубленых боярских теремков и храмов, бревенчатых изб стрельцов и черного ремесленного люда дымилось пожарище. Нетронутыми остались лишь Китай-город да сам государев Кремль.

Пахло гарью. Над стольным градом плыл унылый благовест.

Ратники скинули шапки, перекрестились.

– Давно ли от пожара поднялась, а тут сызнова вся начисто выгорела, скорбно проронил Афоня.

Ехали молча выжженными слободками, хмуро поглядывая по сторонам. Навстречу им брели москвитяне - понурые, неразговорчивые. И всюду на телегах везли к Божедомке обгорелые трупы, прикрытые рогожей и мешковиной. Уцепившись за телеги, голосили бабы и ребятишки. И было тоскливо и жутко от этих рыданий, надрывных стонов и причитаний.

Седенький попик в драном подряснике, вздымая медный крест над головой и роняя слезы в редкую бороденку, изрекал:

– Прогневали господа, православные. Не отмолить греха ни постом, ни схимой. Грядет на Русь новая беда...

– Верно толкуешь, отче. Беда беду подгоняет. А посад здесь ни при чем. Все Бориса Годунова проделки. Сказывают людишки, что пожар по его злому умыслу сотворен, - тихо, но зло проговорил один из слобожан.

– Пошто ему такая затея?
– вмешался Афоня Шмоток.

Посадский оглянулся и, заметив оружных людей позади себя, ступил прочь.

– Да ты погодь, милок, поясни!
– крикнул ему вслед бобыль, но слобожанин, натянув колпак на дерзкие глаза, проворно завернул за уцелевший каменный храм.

На Варварке, поднявшись на черный обгорелый рундук, могутный посадский в просторной кумачовой рубахе зычно прокричал на весь крестец:

– Братцы-ы! Царь Федор Иванович из Троице-Сергиевой лавры2 с богомолья возвращается. Айда на Троицку-у-ю! Посад челом государю бить хочет!

Толпа качнулась к посадскому и через узкий, кривой Введенский переулок ринулась, минуя Гостиный двор, к Ильинке.

– И нам бы не грех взглянуть на царя-батюшку, - обмолвился Афоня Шмоток.

– За конями лучше досматривай. Мне указано вас прямо на двор доставить, - проронил Якушка.