– Запал ты мне в душу, сокол. Приходи ко мне на заимку. Буду ждать, желанный ты мой...

– Я вернусь, Василиса. Отцу с матерью о тебе поведаю и завтра же за тобой приеду. Станешь ли женой моей?

Василиса молча обвила его руками за шею и горячо поцеловала в губы...

Как теперь она там? Будет ждать в неведении да томиться. Отец не скоро соберется: наступает пора сенокосная. Исай, услышав, что сын просит у него родительского благословения, отозвался немногословно:

– Уж коли по сердцу пришлась - приводи девку. Молодка в хозяйстве не будет помехой.

На селе мужики оставались в тревоге. Татары могут вновь на вотчину наскочить и все порушить. Не пора ли всем миром в Москву подаваться за высокие каменные стены. Однако и там спасенья нет: в прошлый набег, почитай, все подмосковные бежане погибли. Уж не лучше ли в глухих лесах укрыться? Туда басурмане побаиваются забредать.

Может, и лучше, что не успел Василису на село привести. Бортник Матвей, ежели о татарах проведает, надежно укроет ее в лесных чащобах.

– Эгей, Иванка, чего голову повесил?
– окликнул Болотникова бобыль. Ну-ка, угани загадку.

– Не до завирух нынче, - отмахнулся Иванка.

– Пущай болтает. Затейливый мужичонка, - поддержал бобыля Тимоха Шалый.

– Слушайте, православные. Скрыпит скрыпица, едет царица, просится у царя ночевать: "Пусти меня, царь, ночевать, мне не год годовать, одну ночь ночевать. Утром придут разбойнички, разобьют мои косточки, отнесут в пресветлый рай!"

Мужики зачесали затылки. А Афоня, посмеиваясь, крутил головой и все приговаривал:

– Ни в жизнь не угадать вам, родимые. Могу об заклад биться. Вот в белокаменную прибудем - в кабак пойдем. Ежели ковш винца мне поднесете поясню мудрость свою.

Через два дня посошные люди1 подъехали к Москве.

Глава 46

МАМОН ПОТЕШАЕТСЯ

Устав от пыточных дел, Мамон весь день отсыпался. А к вечеру заявился в избу к приказчику. Тот с надеждой глянул на пятидесятника.

– Собрал бы поснедать чего, Егорыч. Притомился я малость. А уж потом о деле.

– Выведал что-нибудь, сердечный?

– Нашел следок... Тащи, говорю, на стол.

Калистрат обрадовано встрепенулся и засновал по горнице.

– Эгей, Авдотья! Накрывай стол. Наливочки доброй принеси дорогому гостю.

Скуп Калистрат Егорыч, но тут вовсю разошелся, приказал уставить стол обильной снедью. Авдотью хотел было отослать вниз к девкам. Но Мамон прогудел:

– Без хозяйки и стол не красен. Пущай сидит, Егорыч.

Авдотья глуповато хихикнула и плюхнулась на лавку. Калистрат налил гостю и супруге по чарке, а свою в сторону отставил, виновато развел руками.

– Нутро у меня побаливает. Не приемлю винца, сердешный. Ты уж прости.

– Коли хозяин не пьет - гостя не почитает, - буркнул Мамон и потянулся за шапкой.

– Ну да бог с тобой, выпью, - остановил пятидесятника Калистрат, испугавшись, что Мамон уйдет из избы.

Выпили по чарке, потянулись за снедью. Авдотья разом порозовела, навалилась пышной грудью на стол, зачавкала. Любила и поесть и выпить баба.

– Не томи, сердешный, - нетерпеливо протянул приказчик, качнувшись на лавке.

"Хлипкий на винцо. Еще пару чарок - и с ног долой", - подумал про себя пятидесятник, а вслух высказал:

– Хочу, Егорыч, вопрос тебе задать. Бывал ли кто-нибудь из наших селян в твоих хоромах?

– Окромя своих дворовых в горницу пути заказаны, сердешный.

– И ты, Авдотья, не видела?

Баба мотнула головой.

– Грешно мне чужих мужиков впущать. Одним своим осударем живу.

– А пошто к тебе Афонька Шмоток наведывался, матушка?

Авдотья всплеснула руками и вновь хихикнула.

– Совсем запамятовала, батюшка. Кошечку-голубушку мне мужичок доставил. У-ух, нехристь!

– Отчего нехристь, матушка?
– полюбопытствовал Мамон.

– А как же, милостивец. Сам православный, а шапку под киот швырнул. Вот неразумный...

– Под кио-о-от?
– тонко выдавил из себя Калистрат, приподнимаясь всем телом с лавки.

– Истинно так, осударь мой. Под святое место. Я его тогда еще осадила. Пошто, говорю, свою драную шапку на сундучок кинул, дурень...

– На сундучо-ок?
– еще тоньше протянул приказчик и, хватаясь за грудь, шагнул к своей дородной супруге, закричал, вздымая кулаки.
– Сама дура! Кнутом укажу тебя стегать нещадно! Куда сундучок подевался?

– Да что ты, батюшка, взбеленился. О том я не ведаю. Мужичок тот шапку поднял, кошечку мне оставил - и восвояси.