Просили петь еще и еще, и увидел ее он только, когда включили музыку и погасили свет.

– Ты представить себе не можешь, с каким удивительным человеком мне сейчас довелось говорить, – восторженно шептала она ему на ухо во время танца. – Он – архитектор, зодчий, как он себя называет, а я всегда увлекалась архитектурой, потому и пошла в строительный. Мы говорили о городах будущего. Он недавно из Бразилии, видел и Бразилиа, и Рио-де-Жанейро, и Сан-Паулу. Он нас на яхту пригласил в следующую субботу...

Потом он опять сидел у стены, хозяин бубнил ему на ухо о своих гонорарах, показывал оформленные им книги, она же опять потерялась в недрах квартиры.

Он встал, пошел в другую комнату, где терзал его гитару неумелый безголосок, потом в третью, где громко спорили о потустороннем мире и неопознанных летающих объектах, постоял на кухне, где у тарелки с квашенной капустой ему молча сунули стопку водки и вилку, заглянул в ванную, где целовались, кажется, четверо, а может, пятеро, и вышел на лоджию.

Свежее не стало, зато было гораздо тише и равнодушно спокойнее среди ровного ритма одинаковых зданий.

Лоджия выходила на железную дорогу, которая жила своей жизнью – перемигиванием светофоров, графиком движения поездов, приходящих и уходящих с нарастающим и стихающим перестуком колес на стыках рельсов.

Он не слышал, как она подошла и, кажется, в первый раз в жизни назвала его по имени:

– Алеша, как же там пусто, как неинтересно... Ты у меня лучше всех.

Она крепко схватила его за голову и, глядя ему прямо в глаза своими широко открытыми мерцающими звездами, с силой сказала:

– Знаешь, хватит. Надоело, что ты с гитарой ходишь по этим застольям, бабы аж ревут, когда ты поешь. Едем домой немедленно, будешь петь только мне отныне, и нечего на них глаза таращить... И завтра же поженимся. Ты мне поможешь книжки из общежития перетащить?

Сумерки... Глаза у Оли – синие-синие, а волосы золотые...

Олины сумерки...

Неделю он прожил, будто во сне.

Познакомил ее с родителями, те были только рады, особенно мать, что наконец-то сын остепенится, давно уж приспело время.

Даже Оля, казалось ему, изменилась. Исчезла куда-то взбалмошная крикунья, прямо, достойно несла свою красоту женщина, и прохожие часто оборачивались на улице, глядя им вслед, – счастливые сразу заметны в толпе.

В субботу они стояли с рюкзаком и гитарой у стеклянного павильона подземного перехода, сразу за которым уходила а в редкий сосняк с густым подлеском асфальтовая дорожка. А когда они с подоспевшим архитектором прошагали по ней, через два изгиба открылся широкий полукруг затона, с одной стороны ограниченный каменной дамбой. Внутри него покачивались стволы мачт, корпуса яхт – белые, мореного дерева, голубые, ярко-желтые – по-утиному переваливались на незаметной волне, а по пирсу ходили загорелые, выжженные солнцем и продубленные ветрами люди в шортах, тельняшках и шапочках горшочком.

Они перешли по деревянному трапу на пирс, и архитектор, привстав на колено, постучал костяшками пальцев по гулкому пластмассовому корпусу белой красавицы яхты. Из люка выглянуло, прищурившись, нечто светлоглазое, которое потом, постепенно выявляя колонну шеи, могучий торс и стройные ноги, вылезло полностью в кокпит и оказалось гигантом, непонятно как помещавшимся в яхте, как джин в бутылке. Гигант соскочил на пирс, принял рюкзак, сумки, гитару и скрылся в люке. За ним последовали остальные.

В салоне оказалось неожиданно просторно. В компактном, но разумно спланированном пространстве хватало места и для краснодеревого стола с двумя диванами в оранжево-желтую клетку, и длянебольшого штурманского столика, и для газовой плиты, подвешенной, как гамак, на металлических стойках, и даже для маленькой мойки.

Архитектор представил Олю и Алешу капитану и гиганту. Все пожали друг другу руки.

Как бы скрепили союз.

– Отныне вы являетесь экипажем яхты "Алена", – провозгласил капитан. – Командовать парадом буду я. Матрос Оля, переоденьтесь, пройдите на камбуз, старпом вам поможет.

– А что надо делать? – привстал с готовностью Алеша.

– Повторяю для глухих, матрос Оля и старпом выполняют работы на камбузе, – с улыбкой, но веско сказал капитан.

– Есть, товарищ капитан! – звонко откликнулась Оля. – А кто же старпом?

Гигант перестал быть гигантом, он превратился в Старпома, и архитектор исчез – явился Боцман.

Все было внове для матроса Оли и матроса Алеши, но они сразу ощутили себя сопричастными к этому миру на борту корабля, где царят свои законы и традиции. Капитан с экипажем и яхта составляли отныне единое целое, и каждому была предназначена своя роль.