– Это… Кто?! – прошептала Рэйчел.

– Это беркут, – Гурьев вздохнул. – Он отзывается на имя Рранкар. С двумя «р» впереди.

– Почему он так на меня смотрит?!

– Вы кажетесь ему очень маленькой, – снова вздохнул Гурьев. – У беркутов, изволите ли видеть, дамы, как правило, крупнее кавалеров. Иногда очень значительно. Хотя встретить такую – Рранкару – будет не слишком-то легко. Полпуда орлиного веса – это серьёзно. Леди Рэйчел.

– Это шутка, – дрожащим голосом предположила Рэйчел. – Шутка, и, между прочим, совершенно не остроумная.

– Это не шутка, – Гурьев провёл рукой по волосам. – Мне сейчас совсем не до шуток. Вы посидите, Рэйчел. Мне нужно настроиться.

– Джейк. Животные… не разумны.

– Разумны. Просто иначе. У них есть понятие времени. Их поведение тоже в каком-то смысле разумно. Животные не обладают развитым абстрактным мышлением, но вполне способны понять взаимосвязь событий и явлений, с которыми сталкиваются. У них есть психика, они общаются друг с другом. У них много лучше, чем у нас, развит аппарат всевозможных ощущений. И они не знают того, что люди называют добром и злом. То, что хорошо для Рранкара – добро. То, что плохо – зло. Всё просто.

– А кто… Кто для него вы?

– Наверное, что-то вроде орлиного бога, – пожал плечами Гурьев. – Я его подобрал, когда он буквально выпал из скорлупы. Неважно. Я его ругаю, лечу, учу выживать в условиях, в которых его собратья не выживают. Ну, не такой, конечно, бог, как Иисус для христиан или Аллах для магометан. На меня каркнуть можно, и за руку цапнуть. Ну, как у язычников.

– Это… немыслимо… – едва слышно прошептала Рэйчел.

– У животных другой механизм памяти. Они помнят всё, что было с их предками. В отличие от людей. То, что буддисты называют посмертным перевоплощением, есть не что иное, как память, живущая в крови, в клетках. Человек просто вспоминает, что было с теми, кто жил до него. Если бы научиться читать эту память… Ведь человек очень стар. Но беркуты старше. Рранкар помнит, что его предки умели разговаривать с людьми. Так что для него не происходит ничего необычного.

– Но… Это… это ведь просто птица. Пожалуйста, Джейк. Птица, понимаете?

– Понимаю. Это не просто птица. Это хищник. Не такой страшный, как человек, разумеется, но весьма внушительный. Я подозреваю, что хищники разумнее остальных животных, ибо только у них есть время, свободное от процесса постоянного набивания желудка. Время для того, чтобы мыслить. Не будь мы, люди, хищниками, мы не были бы людьми. Наши тела – тела хищников. Мускулы, зубы, зрение… Это очевидно.

Да, подумала Рэйчел, да. Очевидно. Что касается всех остальных, я не стала бы утверждать. Но ты… Твоё тело… Без всякого сомнения. Хищник, и какой… Она поёжилась. Гурьев чуть заметно повёл головой, мысленно обругав себя за то, что ударился в философские изыски отнюдь не в самый подходящий для этого момент:

– А насчёт развитого абстрактного мышления, – когда-нибудь Рранкар найдёт себе подругу, от которой у него будет потомство. И я не знаю, как далеко это нас заведёт. Но что случилось – случилось.

Беркут зашевелился и раскрыл клюв, издав глухой, кашляющий звук.

– Сейчас, малыш. Потерпи, – Гурьев шагнул к столу.

– Вы понимаете… Что именно он говорит?!

– Скорее, что думает, – вздох Гурьева на этот раз был уж вовсе страдальческим.

Что-то я развздыхался сегодня, решил он. Ну да, ну да. Раз лёгким требуется такая усиленная вентиляция – видимо, мои мозги крутятся, как сумасшедшие, потребность в кислороде растёт прямо на глазах. Может быть, я всё же до чего-нибудь додумаюсь? Нет, не сегодня, понял Гурьев, встретившись взглядом с Рэйчел. И вздохнул опять.

– Что с вами?

– Это… невозможно.

– Не только возможно, но так и есть. Я вам сейчас легко докажу это. Для того, чтобы вы не подумали, будто это какой-то фокус, я выскажу свою просьбу, мешая русские слова с английскими.

– Я…

– Пожалуйста, помолчите.

Рэйчел, не в силах пошевелиться, смотрела, как Гурьев, повернувшись к птице, сложил ладонь лодочкой и проговорил, действительно мешая русские и английские слова:

– Рранкар. Дай мне, пожалуйста, несколько старых перьев, которые тебе не очень нужны. – И, после того, как беркут посмотрел ему в глаза, кивнул: – Да. Это подойдёт.

Рэйчел, отчаянно желая, чтобы увиденное оказалось сном, смотрела, как орёл, приподняв крыло, осторожно доставал клювом перья и складывал их по одному Гурьеву в руку. Поведение птицы не могло быть истолковано иначе, как выполнение прозвучавшей просьбы. Оба – и птица, и человек – вели себя слишком обыденно и спокойно для циркового трюка. Нет, нет, конечно же, это не фокус, с ужасом поняла Рэйчел. Не фокус. Не фокус.

– Ну, достаточно, – Гурьев завернул перья в платок и выпрямился.

Беркут снова посмотрел ему в глаза и перевёл взгляд на Рэйчел. Ей показалось, что птица смеётся над её потрясением. Сделав над собой невероятное усилие, как можно более спокойным голосом она произнесла:

– Как это может быть? Должно существовать какое-то объяснение… Какое-то… рациональное… Вообще, хоть какое-нибудь, – должно?!

– Послушайте, Рэйчел. Сейчас не время. Нужно заняться его раной. Ему больно.

– Что произошло? – кажется, Рэйчел взяла себя в руки.

Сейчас начнёт командовать, подумал Гурьев. Ладно, пускай. Лишь бы не боялась.

– Какой-то идиот решил, что Рранкар – куропатка. Рранкар позвал меня на помощь. Пришлось вытаскивать его оттуда. Чуть позже я проведу с господином снайпером душеспасительную беседу.