"Мупайтэ-э-ээ..." слышу я старухино гудение, треск костра.

И только теперь понимаю, что все на самом деле не так. Ясность всего раскладывается передо мной как фигуры на шахматной доске, точно так же, как на шахматах, я вижу предыдущие ходы, правильные и неправильные и будущие возможные. Hо вижу, с облегчением, что самый главный ход уже сделан. Все выворачивается стремительной лавиной наизнанку, очищается, потом заправляется обратно, меня крутит, душит, мучает неконтролируемая сила. В конце-концов не в силах справляться с тошнотой, я сдаюсь. Тут же теплая жижа течет по подбородку, гул утихает, я хватаюсь за лицо руками, а пальцы натыкаются на грубую материю. Ощущение страха нападает сзади, стискивает. Я скулю, катаюсь по земле, пытаясь стащить ненавистную повязку. Кто-то развязывает. Бабушка помогает мне...

– Бабушка, бабушка...
– всхлипываю я и хватаюсь за её руки, тянусь к ней, пачкаю в тошнотных массах.
– Бабушка...

– Hу все, все, все, Митенька...
– тихо и ласково шепчет она, прижимая к груди. Все кончилось.

– Ты в порядке?
– оглядываю я её с ног до головы.

Кажется в порядке.

– Да, да, в порядке, ничего он не сделал, и не мог нам сделать.

– Да, в порядке!
– у меня снова катятся слезы.
– А у тебя кровь на брови и губы разбиты! Это он сделал, да?

Осторожно оборачиваюсь и вижу фигуру, лежащую ничком, застывшую около костра. В ноздри тут же ударяет запах паленого. Hа углях шкворчит какая-то дрянь, голова того грубого парня, заставившего нас вызывать Мупайте, уже обуглилась, кожа пооблезла страшными клоками, сморщилась и местами вздулась воздушными пузырями.

Бабушка поднимается на ноги, кряхтя.

– Да к чертям, Митенька, забудется все. Бывают страшные люди. С ними как ни крути, столкнешься все равно, поздно или рано.

Hа карю поляны точно так же ничком лежит чучело калаша. Бабушка ходит, собирая пучки высушеных трав. Костер почти прогорел.

– Митенька, - тихо говорит она. Бинточки сними с калаша, пожалуйста, а то пригодятся ещё ведь, а мне нагибаться уже сложно, перебил что-то в пояснице ирод проклятый.

И я послушно иду к калашу, морщусь от больничного запаха, стараюсь не испачкаться и разматываю бинты, испачканные в оранжевом гное и желтоватой сукровице. Каждый бинт сворачиваю валиком и аккуратно складываю на траву. Под слоем калашных бинтов случайно дотрагиваюсь до холодной твердой плоти, сразу всего передергивает. Hо работать надо. Страх за бабушку пересиливает все, это в другой момент я не смог бы притрагиваться к трупу, переворачивать его.

Когда срываю и вытягиваю последний бинт с тела, на секунду приоткрывается в свет костра раздутый бок, словно раскрашенный фиолетовой и алой краской. В середине неприятного рисунка зияет черным глазком точка с рваными краями. Кажется это гангрена.

– В костер их, Митенька. оборачивается ко мне бабушка.
– И того, и этого. Да дров принеси побольше, вот в той стороне я видела сухое поваленное дерево...

Бабушка указывает в темноту чащи.

– Иду, иду...
– слабо говорю я.
– Снял я бинты, забери их вот здесь...

Силы уже совсем кончаются. Шагаю через поляну, в сторону указанную бабушкой. Когда перешагиваю через ствол поваленного дерева, что-то бьет сквозь ткань куртки по бедру. Я засовываю руку в карман, натыкаюсь на что-то холодное и гладкое. За толстое мощное лезвие вытаскиваю на свет охотничий нож. Тяжелый серый, местами почерневший металл ножа сужается до формы острой тонкой пики, а округлая неровная рукоять отлита из олова. Рассматривая нож, замечаю буквы выцарапанные в верхней части рукояти

"Сашка".