Шрифт:
– Святость и литературный вкус не всегда идут рука об руку.
Епископ подошел к книжной полке, где отец Кихот хранил свой служебник, молитвенник. Новый завет, несколько потрепанных книжечек по теологии, оставшихся от его занятий, и кое-какие труды своих любимых святых.
– Прошу меня извинить, монсеньер…
И отец Кихот отправился разыскивать свою домоправительницу на кухню, которая служила ей одновременно спальней, а кухонная раковина – умывальником. Женщина она была плотная, с выпирающими зубами и намеком на усики; она не доверяла ни одному живому существу, святых же в известной мере уважала, особенно женского пола. Звали ее Тереса, и никому в Эль-Тобосо не пришло в голову прозвать ее Дульсинеей, поскольку никто, кроме мэра, слывшего коммунистом, и владельца ресторана не читал произведения Сервантеса, да и то сомнительно, чтоб последний продвинулся дальше сражения с ветряными мельницами.
– Тереса, – сказал отец Кихот, – у нас гость к обеду: надо побыстрее все приготовить.
– Да ведь у нас один только ваш бифштекс и салат, ну и еще остатки ламанчского сыра.
– Бифштекса моего хватит на двоих, да и епископ такой милый.
– Епископ? Нет уж, ему я не стану прислуживать.
– Да не наш епископ. Итальянский. Прелюбезнейший человек.
И отец Кихот объяснил, при каких обстоятельствах он встретился с епископом.
– Но ведь бифштекс-то… – сказала Тереса.
– А что такое?
– Ну нельзя же подавать епископу бифштекс из конины.
– Мой бифштекс – из конины?
– Я вам всегда такой готовлю. Откуда же мне взять говядины на те деньги, что вы мне даете?
– И ничего другого у тебя нет?
– Ничего.
– О, господи, господи. Будем молиться, чтобы он не заметил. Я-то ведь не замечал до сих пор.
– А вы никогда ничего лучшего и не ели.
Отец Кихот вернулся к епископу с полбутылкой малаги в весьма смятенном состоянии духа. К радости отца Кихота, епископ согласился выпить рюмочку, а потом и другую. Может, вино притупит его вкус. Епископ уютно устроился в единственном кресле отца Кихота. А отец Кихот с тревогой изучал гостя. Епископ не выглядел опасным человеком. Лицо у него было очень гладкое – точно никогда не знало бритвы. Отец Кихот пожалел, что не побрился утром после ранней мессы, которую отслужил в пустой церкви.
– Вы сейчас на отдыхе, монсеньор?
– Не совсем, хотя, по правде говоря, я рад побыть вне Рима. Я знаю испанский, и Святой Отец поручил мне одну конфиденциальную миссию. У вас в Эль-Тобосо, наверное, очень много бывает иностранных туристов.
– Не так уж много, монсеньор: тут ведь и смотреть-то особенно не на что, если не считать музея.
– А что у вас за музей?
– Это совсем маленький музей, монсеньор, – всего одна комната. Не больше этой моей гостиной. Ничего интересного там нет – одни автографы.
– Какие автографы? Можно мне еще рюмочку малаги? А то от сидения на солнце в этом сломанном автомобиле у меня такая появилась жажда.
– Вы уж извините меня, монсеньор. Видите, какой из меня плохой хозяин.
– Я еще ни разу не встречал музея автографов.
– Видите ли, мэр Эль-Тобосо много лет назад начал писать главам государств с просьбой прислать переводы Сервантеса со своим автографом. И собралась замечательнейшая коллекция. Конечно, у нас есть автограф генерала Франко на главном экземпляре, как я бы его назвал; есть автографы Муссолини и Гитлера – этот писал так мелко, точно мушиный помет, – и Черчилля, и Гинденбурга, и какого-то Рамсея Макдональда – он, кажется, был премьер-министром Шотландии.
– Великобритании, отче.
Тут вошла Тереса с бифштексами, мужчины сели за стол, и епископ произнес молитву.
Отец Кихот разлил вино и не без внутренней дрожи стал наблюдать за тем, как епископ отрезал кусочек бифштекса и быстро запил его вином – наверное, чтобы отбить специфический вкус.
– Это весьма заурядное вино, монсеньор, но есть у нас ламанчское – вот им мы очень гордимся.
– Вино вполне пристойное, – сказал епископ, – а вот бифштекс… бифштекс, – повторил он, уставясь в тарелку, и отец Кихот приготовился к худшему, – бифштекс… – в третий раз сказал епископ, словно ища в глубинах памяти описания древних обрядов и то слово, которое тогда употребляли вместо анафемы (Тереса, подойдя к двери, тоже дожидалась его приговора), – ни за одним столом, никогда и нигде не пробовал я… такого нежного, такого ароматного, позволю себе даже допустить святотатство и сказать – такого божественного бифштекса. Я хотел бы поздравить вашу замечательную домоправительницу.
– Она тут, монсеньор.
– Любезная моя, разрешите пожать вашу руку. – И епископ протянул ей свою руку с перстнем, как протягивают скорее для поцелуя, чем для рукопожатия. Тереса же поспешно попятилась на кухню. – Я что-нибудь не так сказал? – спросил епископ.
– Нет, нет, монсеньор. Просто она не привыкла готовить для епископов.
– Лицо у нее некрасивое, но честное. А в наши дни, даже в Италии, домоправительницы часто вводят в смущение – такие красотки, хоть завтра женись, и – увы! – очень часто этим дело и кончается.
Тереса влетела с сыром и столь же стремительно вылетела из комнаты.
– Немножко нашего queso manchego [ламанчского сыра (исп.)], монсеньор?
– И, пожалуй, еще рюмочку вина к нему.
Отец Кихот почувствовал, как по телу начало разливаться приятное тепло. Все подталкивало его к тому, чтобы задать вопрос, с которым он не осмелился бы обратиться к собственному епископу. Римский епископ, в конце концов, все-таки ближе к источнику веры, да и то, что епископу понравился бифштекс из конины, придавало смелости. Ведь не случайно же отец Кихот назвал свой «сеат-600» «Росинантом», и если спросить о нем, как о лошади, то, пожалуй, скорее получишь благоприятный ответ.