Устоявшаяся тишина нежилых комнат, где каждый звук отдавался как в пустой бочке и каждый предмет напоминал об уехавшем Мишке, гнала Сурова вон - к людям, к работе, которой хватило бы на троих; он и ночевать сюда приходил только изредка, от случая к случаю.

На пятачке становилось не в меру шумно, громче всех звучал голос Шерстнева. Солдат по второму году службы, он любил поговорить и покрасоваться перед другими.

Суров невольно прислушался.

– Шагистика и муштра во все времена и эпохи убивала в человеке талант и живую мысль, - горячился Шерстнев.
– Что ты мне доказываешь, старший сержант! Недаром при царе самых талантливых ссылали не только на каторгу, но и в солдаты.

– Надо говорить: "Товарищ старший сержант", - спокойно поправил солдата инструктор розыскной собаки Колосков.
– Демагогию разводите.

– Пускай он скажет, кого ссылали в солдаты. Нехай скажет.

К своему удивлению, Суров узнал тонкий голос Бутенко, стеснительного паренька, исполнявшего обязанности повара.

– А хотя бы Шевченко.

– Брехня! Тарас Григорьевич стал еще лучше писать. Не в тот бок поворачиваешь, Шерстнев. Что-то не в ту сторону тянешь.

"Гляди-ка, как расхрабрился!
– одобрительно подумал Суров о поваре. Шерстнев сейчас даст ему сдачи".

Но странно, Шерстнев не вскипел.

– В тот самый, Лешенька, поворачиваю, в самый правильный. С мое послужи, разберешься, где правая, где левая. Тут с чем пришел, с тем на гражданку вернешься. А если еще и талантлив, так за два года все растеряешь. Впрочем, тебе это не угрожает.

Стало тихо; в тишине послышался голос Колоскова:

– Вы еще никто, а беретесь судить. Студент-недоучка, а считаете себя умнее всех. Меньше бы языком трепали. Я вам по-товарищески советую.

– При чем тут недоучка? К примеру, я лично мог бы сегодня еще двадцать два раза одолеть полосу. Но зачем? Я хочу послушать концерт, а мне говорят: "Прыгай!" Хочу посмотреть футбол, мне велят: "Беги!" Просто хочется посидеть с книгой в руках, а мне орут: "Ползи!" Зачем?

– На военной службе надо повиноваться. Вот и вся премудрость, - резко сказал кто-то.

– Много тебе хочется, Шерстнев. А служить за тебя дед Макар будет?

Суров поразился, узнав голос сменившегося со службы Назарчука. "Вот тебе и молодо-зелено", - не без удовольствия подумал он.

– Отстань!
– с сердцем огрызнулся Шерстнев.
– Ты еще тут... За себя послужи...
– Наступила короткая пауза.
– Я не могу равнодушно смотреть на муштру. Она оболванивает человека. Что ты на меня уставился, старший сержант? Не о себе говорю.

– Другие сами за себя скажут, - резонно заметил Колосков.
– Обойдется без адвокатов.

– Нет, ты скажи, зачем он этот цирк устроил над старшиной? Старику полоса нужна как рыбе зонтик. Понял? Старик свое отползал и отпрыгал.

– Тебя меньше всего касается. Кончай треп...

После боевого расчета Суров, подав команду "Вольно", прошелся вдоль строя, не распуская его. В нем бродили противоречивые чувства после услышанного на пятачке. Толком не знал еще, о чем станет сейчас разговаривать с личным составом; одно понимал: оставлять на потом нельзя, реагировать надо немедленно, реагировать точно. И счел за лучшее говорить без обиняков.

– Помимо желания я сегодня послушал, или подслушал, если говорить точнее, ваш, Шерстнев, разговор о таланте и долге - в открытое окно все слышно... Кстати, старшина, прошу сегодня же после ужина оборудовать место для курения в другом пункте. Освобожусь, вместе посмотрим где.

– Есть!
– откликнулся Холод.

– Так вот, я думаю, наверное, даже лучше, что так случилось. Знаете, что скажу вам, талант, если он только талант, не убить ни войной, ни тюрьмой, ни, тем более, службой в армии. Вам же, Шерстнев, служба в погранвойсках поубавит зазнайства и спеси. Это полезно даже очень и очень одаренным людям. Почему улыбаетесь? Я что-нибудь смешное сказал?

– Ничего я не улыбаюсь. Это у меня тик... после коклюша. Многим кажется, будто улыбаюсь.

– Пройдет.
– Суров не вспылил.
– Со временем обязательно пройдет. Это я твердо вам обещаю. И еще, для полной ясности: занятия будем всегда проводить без скидки на мирное время. Положено рыть окоп полного профиля - будем рыть полный, отпущено на стометровку одиннадцать секунд - укладываться в одиннадцать. Пока все. Р-разойдись!

Суров ушел в канцелярию. И только за ним затворилась дверь, как тут же вспыхнул новый спор.

– Какого черта прешь на рожон?
– спросил Шерстнева Мурашко, флегматичный паренек, друживший с ним.

– Ай, Моська, знать сильна...
– подначил Колесников.

– Старики, - перекричал всех Шерстнев и уколол взглядом сержанта Андреева.
– Не заставляйте меня изрекать истины. Начальство любит грубошерстных. Тогда создается иллюзия полнокровной жизни. Дайте капитану потешиться.

– Придержи язык, - посоветовал Андреев, - герой...

– Молчу, командир. Я всегда старательно затыкаюсь, хотя на роду мне написано сеять разумное, доброе...