Он порывисто встал, засунул руки в карманы и повернулся к окну; она смотрела ему в спину, оба долго молчали. Она знала, что он глубоко верит в свое дело. Он всегда говорил, что черные не могут одни бороться против богачей, человек не может бороться в одиночку, когда все против него. Но он так глубоко верит, что эта вера делает его слепым, думала она. Они не раз спорили об этом прежде; она всегда терпела поражение. Она покачала головой. Бедный мальчик, он не понимает...

– Только это не кто-нибудь из наших, Джонни-Бой, - сказала она.

– Почему ты так думаешь?
– спросил он. Голос звучал тихо, в нем слышалось раздражение. Он все еще стоял лицом к окну, и время от времени желтое лезвие света падало на его резко очерченный черный профиль.

– Потому что я их знаю, - сказала она.

– Кто угодно мог сказать.

– Только не наши, - повторила она.

Он отмахнулся быстрым пренебрежительным жестом.

– Наши! Да скажи, ради бога, кто это "наши"?

– Те люди, с которыми мы родились и выросли, сынок. Люди, которых мы знаем.

– Так мы не создадим партию, мать.

– Может быть, это Букер, - сказала она.

– Ты этого не знаешь.

– ...или Блатберг...

– Ради бога!

– ...или еще кто-нибудь из тех, что вступили на прошлой неделе.

– Мать, ты просто хочешь выгнать меня из дома сегодня, - сказал он.

– Твоя мать хочет, чтобы ты был осторожен, сынок.

– Мать, если ты начнешь перебирать всех партийных товарищей, этому конца не будет.

– Сынок, я знаю в наших местах каждого негра и каждую негритянку, сказала она, тоже вставая.
– Все они выросли на моих глазах, не одного из них я принимала и нянчила. Всех наших я знаю много лет. Среди них не найдется ни одного такого, кто мог бы сказать. Те, кого я знаю, не отопрут дверь, когда смерть стучится в дом! Сынок, это кто-нибудь из белых. Попомни мое слово.

– Почему непременно из белых?
– спросил он.
– Если кто-нибудь из них сказал, он просто иуда, вот и все.

– Сынок, открой же глаза.

Он покачал головой и вздохнул.

– Мать, я сто раз тебе говорил, что для меня нет черных и белых, сказал он.
– Есть только бедные и богатые.

Она собрала грязные тарелки и положила в таз. Уголком глаза она видела, что он опять сел и натягивает мокрые башмаки. Он уходит! Когда она убрала последнюю тарелку, он уже стоял одетый, грея руки над плитой. Еще несколько минут - и он уйдет, может быть, навсегда, как Сэг. К горлу у нее подкатился клубок. Эта борьба за свободу черных отнимает у людей самое дорогое. Похоже, бог создал нас только для того, чтобы уничтожать.

– Спрячь это, мать, - сказал он.

Она увидела смятую пачку денег в его протянутой руке.

– Нет, оставь у себя. Тебе, может быть, понадобится.

– Это не мои, мать. Это партийные деньги.

– Джонни-Бой, тебе, может быть, придется уехать.

– Я как-нибудь обойдусь.

– Не забывай и себя, сынок.

– Если я не вернусь, им понадобятся эти деньги.

Он смотрел ей в лицо, а она смотрела на деньги.

– Оставь это себе, - сказала она, помолчав.
– Я дам им денег.

– Откуда ты возьмешь?

– У меня есть.

– Где ты достала?

Она вздохнула.

– Я откладывала по доллару в неделю для Сэга, с тех пор как его арестовали.

– Господи, мать!

Она видела, что он смотрит на нее с любовью и удивлением. Он неловко сунул деньги обратно в карман.

– Я пошел, - сказал он.

– Вот, выпей-ка сначала соды.

Она смотрела, как он пьет, потом убрала стакан.

– Ну, - сказал он.

– Вынь-ка все из карманов!

Она сняла конфорку с плиты, и он выгреб все бумаги из кармана и бросил их в отверстие. Она проводила его до дверей и заставила повернуться.

– Господи, сынок, хочешь устраивать революцию, а не можешь даже застегнуть пальто как следует.
– Проворными пальцами она застегнула ему воротник у самой шеи.
– Вот!

Он надвинул шляпу на глаза. Она отперла дверь, и он исчез так же неожиданно, как порыв холодного ветра, ударившего ей в лицо. Она видела, как черные поля и дождик приняли его, и глаза у нее горели. Когда последние едва слышные шаги замерли в отдалении, она заперла дверь, пошла к себе в комнату, легла и, не раздеваясь, укрылась одеялом. Ее думы сливались с ритмом дождя: он ушел! Боже, я знаю: он не вернется. Кровь в ней стыла.

3

Она погружалась в серую пустоту между сном и бодрствованием и вдруг снова проснулась, услышав грохот выламываемой двери и тут же почувствовав холод ветра, наполнивший комнату. Не было видно ни зги, и она вглядывалась в темноту, приподнявшись на локте, раскрыв рот, затаив дыхание, и в ушах ее звучал топот ног и гул голосов. Она сразу поняла: это пришли за ним! Потом, собрав всю свою волю, она поднялась на ноги, выпрямилась и ждала, прислушиваясь.

– Лампа горит!

– Нашли ее?