Шрифт:
Все, запрокинув головы, стали разглядывать разрисованные искусными, затейливыми узорами потолок и стены зала.
— На сцену его! — вскричал чей-то тонкий женский голос. — На сцену!..
— На сцену!.. — подхватили голоса. — На сцену!.. Браво! Браво!..
По залу раздались бурные хлопки в ладоши.
— Иди сюда, Ваня! — разыскав его глазами среди сидевших, поманила Сидоровна.
Неловкий, смущающийся, юноша взобрался на сцену. Аплодисменты барабанной дробью прокатывались из конца в конец зала.
— Браво!.. Браво!..
Сконфуженный юноша начал неловко раскланиваться.
— Спасибо тебе, Ванюша, — пожимая ему руку, сказала председатель сельсовета. — Не только от меня, но и от всего нашего народа… Дай я тебя, дорогой, поцелую…
И она крепко расцеловала его. Ваня покраснел.
— Браво!.. Браво!.. — шумел зал.
От умиления по щекам Захара поползли слезинки. Как он украдкой ни смахивал их со щек рукавом, а они, предательские, ползли да ползли…
— Слышь, Луша, — растроганно прошептал он жене. — Вот уж дождались светлого денечка так дождались…
Лукерья в ответ лишь шмыгнула длинным носом. Но по покрасневшим ее глазам было видно, что переживает она не меньше своего мужа.
Сидоровна и Ваня сошли со сцены. Вместо них на ней появилась расфранченная Тоня Милованова, которая теперь была назначена директором станичного Дома культуры. Она певуче объявила:
— Сейчас наш станичник, студент московского музыкального училища имени Гнесиных Леня Ермаков споет арию Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин». Аккомпанирует Лида Мушкетова.
На сцену, встреченные шумными аплодисментами, вышли юноша в черном костюме и девушка в белом воздушном платье. Были они оба молоды, цветущи и красивы.
— Вот пара так пара, — переговаривались на скамьях.
Захар искрящимися от возбуждения глазами поглядывал на председателя колхоза, ему не терпелось что-то ему сказать. И все было как-то неудобно это сделать. Но, улучив момент, он все же сказал ему:
— Сазон Миронович, помнишь, ты мне говорил тогда, что сыновья-то мои, дескать, ни к дьяволу не гожи… Хе-хе-хе!.. Помнишь али нет?..
— Ну, помню, — неохотно отозвался Сазон.
— А теперь ты что скажешь, а?
— Ну, мало ли кто не ошибается, — чистосердечно сознался Сазон. Ошибку понес… Ребята у тебя, что надо, на большой палец.
— То-то же, — удовлетворенно засмеялся Захар.
Разыскав глазами среди сидящих Воробьева, Лида засияла счастливой улыбкой. А он, смотря на нее, не верил себе. «Боже, как я ее люблю! — прижал он руку к своему сердцу. — Неужели и она меня любит?..»
Но радость его была кратковременна. Она сменилась большим горем. Над его головой уже разразилась беда.
Когда Леня с большим чувством превосходно пропел арию, и в то время, когда народ кричал и бешено аплодировал ему, к Воробьеву подкрался какой-то незнакомый мужчина.
— Выйдем со мной на улицу, — шепнул он ему на ухо. — Там вас хочет видеть один товарищ.
Сердце у Воробьева на мгновение замерло от какого-то недоброго предчувствия. Он покорно встал и последовал за незнакомцем. Он вышел так незаметно, что никто и не видел этого.
На улице к Воробьеву подошли двое.
— Следуйте за нами, — сказал один из них.
За углом стояла автомашина. Воробьева усадили в нее и увезли…
XIII
Возвращение Константина из Советского Союза в Париж было встречено злобным воем белых эмигрантов.
— Зачем вернулся?.. Почему?
На него ведь возлагали большие надежды. А он, ничего не сделав, вернулся из России. Как это можно терпеть?
— За каким чертом, спрашивается, вы ездили в Россию? — допрашивали его. — Неужели же за тем только, чтобы взглянуть, что там делается, и вернуться? Если вы не пожелали ничего сделать для общего нашего дела, так верните, по крайней мере, деньги, которые на вас были затрачены.
При всем своем желании Константин не мог бы возвратить денег — их у него почти не осталось.
— Да ты теперь сам стал красным, большевиком, — истошно кричали ему. — Ты нас предал, перешел на сторону большевиков. И это они послали его сюда шпионить за нами…
— Изгнать его!.. Изгнать из нашей среды!..
Его вычеркнули из списков РОВСа. В лице многих белоэмигрантов он нажил себе смертельных врагов.
А тут, в довершение ко всему, вскоре после возвращения Константина из СССР его разыскал Чернышев, приехавший из Нью-Йорка.