Батыева слушали в напряженном молчании. Организованно никто не выступает. Но все гуще и гуще несутся с мест выкрики.

– Спасибо, что уполномоченного убрали...

– Думали, кишки вытащит!

– Тараруев тоже хозяйничал...

– Да он партизаном был!

– Водку он только по-партизански пил.

– До Бородкина сколько времени Головачев председателем ходил...

– При нем только кулакам свобода была!

К Батыеву сыплются вопросы:

– Вот у меня весь лен погиб, а с меня тридцать пудов льносемян требуют... Я только двенадцать могу сдать...

– Весь погиб?

– Весь.

– А двенадцать можешь сдать?

– Двенадцать могу.

– Как так, - смеется Батыев.
– Весь погиб, а сдаешь двенадцать... Не бывает так, чтобы рука погибла, а пальчик остался.

– Товарищ Батыев, у меня хлеб плохой!

– Плохой, говоришь?
– задумывается Батыев.
– А вот мы сейчас других спросим. Ведь у кого-нибудь и хороший был.

– Был! Вестимо был!
– раздаются голоса.

– Вот и отлично. У кого хлеб хороший был, подними руки.

Никто не поднимает.

Все смеются.

Вдруг с треском лопается стекло. Выстрел. Другой. Стреляют в окна, около которых сидят сельсоветчики.

Батыев недвижим. Он только поднимает голову, всматривается в десятки испуганных глаз, указывает на двух парней и посылает их:

– Сходите. Выясните.

Новый выстрел. Пуля застревает в потолке. Я сижу спиной к окну. Неприятный холодок пробирается ко мне за ворот. Хочется подвинуться в сторону. Батыев неподвижен. Надо держаться потверже. Неподвижно замираю против окна.

– Правильно говоришь, товарищ Батыев!

Рыжий, в овчинном кожухе пожилой крестьянин поднимается со скамейки.

– Не боюсь Головина! Идем, покажу яму, где у него хлеб зарыт.

Против него встает седой, остробородый старик и кричит в лицо рыжему крестьянину:

– Семахин-то знаешь?... Семь десятин утаил.

Обоих перебивает по-монашески повязанная коричневым платком женщина:

– У Филиппа Егорыча хлеб нашли, а батраки сказали, что ихний... Нарочно подговорил. Филипп-егорычев это хлеб!

Перелом.

В глазах Батыева запрыгали веселые искорки.

– Так что ж будем делать?
– крикнул он собранию.

Нельзя было разобрать, кто говорил - говорили все.

– Хлеб везти!

– Кулаков заставить!

– Наканителились!

– Будя!

– Товарищи, сегодня ночью мы будем работать, - вслух решил Батыев.
– Кто хочет помогать - оставайся.

Народ не расходился.

– Товарищ Костюк, организуй-ка бригады, разбей по районам и двигай, распорядился Батыев.

В это время к нему подошел один из двух посланных на улицу парней.

– Головачев стрелял, - тихо сообщил парень.

– Очень хорошо. Позовите ко мне милиционера, - продолжал невозмутимо распоряжаться Батыев.

Кудлатый, растрепанный, поднятый с постели милиционер, обросший жгучей черной щетиной, сердито пялил глупые голубые глаза.

– Ничего не делаешь?
– быстро спросил его Батыев.
– Спишь? Ты спишь, а кулаки не спят. Не думают спать.

Милиционер сердито чесал поясницу.

– Сколько хозяйств описано?.. Нет таких?

– Ни при чем я. Рябовских виноват, - выдавил из себя милиционер.

– Теперь рады будете на Рябовских сваливать... Свои головы есть.
– Батыев рассердился.
– Ни к чорту работать не умеете!

– Вы не оскорбляйте... Я человек нервный, - заносчиво буркнул милиционер.

Батыев не обращал на его слова внимания.

– Вот что, человек нервный: Головачева найти и арестовать к утру. Пошел!

– Отдыхать не даете?
– обозлился милиционер.
– Я человек нервный...

– Плевать мне на твои нервы, - сухо отрезал Батыев.
– Иди. Предупреждаю: если Головачев не будет арестован, завтра же будешь уволен.

Всю ночь коптели в сельсовете две крохотные керосиновые лампочки. Едкий запах махорки смешивался с тяжелым керосиновым воздухом. Всю ночь работала комиссия содействия хлебозаготовкам.

Бедняки группами ходили по селу. Стучались в избы кулаков, богатых и зажиточных крестьян, осматривали и проверяли запасы хлеба, вызывали хозяев в сельсовет.

То-и-дело хлопала дверь. Входили. Уходили. Выше подвертывали в лампе фитиль. Сельсовет походил на полевой военный штаб. Поступали вести о ходе сражения. Отдавались приказы.