— Мне кажется, я теряю профессиональную объективность, — выпаливаю я.
— Ты влюбляешься в пациента? — спрашивает она. — Это же классика! Я читала про такое в романах. Перенос, контрперенос и всё такое.
— Он не пациент, — поправляю я, чувствуя, как глупо это звучит. — Он отец пациентки. И это даже хуже.
Я — психолог. Моя пациентка — девочка, которой требуется срочная помощь. Её отец — человек, привыкший всё контролировать. Он не верит в терапию, не говорит о чувствах и терпеть не может, когда кто-то вторгается в его жизнь.
Я всегда учила студентов: никогда не пересекать границу, никогда не позволять чувствам влиять на терапию. Но сама пересекла. И теперь не знаю, как вернуться обратно.
Глава 1. Зона бедствия
Слишком долго я боялась того, что может случиться.
И чуть не пропустила то, что случилось на самом деле
Арина
Звонок разрывает тишину кабинета в десять утра.
Я смотрю на экран. Определитель высвечивает имя: Елена Морозова. Фамилия кажется знакомой, но лицо всплывает не сразу. Слишком много имён, слишком много лиц за двадцать лет практики.
— Арина Сергеевна? — Голос на грани истерики, слова наскакивают друг на друга, проглатывают окончания. — Это Елена Морозова. Мы встречались… года три назад. У вас в кабинете. Я приходила с тревожностью, не закончила курс. Вы, наверное, не помните меня.
Теперь вспоминаю: высокая блондинка с идеальным маникюром и паническими атаками, которые она называла «сердечными приступами». Три сеанса. На четвёртый она не пришла. Потом прислала сообщение: «Муж сказал, что это всё глупости, у меня просто давление». Я не стала настаивать. Нельзя спасти того, кто не хочет спасаться.
— Что случилось? — спрашиваю я, отодвигая клавиатуру. В голосе Елены звучит то, что я научилась распознавать с полузвука: не просто тревога. Ужас.
— Катя. Моя дочь. — Она всхлипывает, и этот звук — живой, неконтролируемый — заставляет мои пальцы сжаться. — Она… она пыталась покончить с собой. Скорая успела. Её спасли. Она в больнице, в детской хирургии. Но психиатр говорит… говорит, что она в глубоком кризисе. Катя не разговаривает. Вообще. Ни с кем. Она просто смотрит в стену.
Я закрываю глаза. Три секунды, чтобы выровнять дыхание. Суицидальная попытка в двенадцать лет. Это даже не красная зона — это зона бедствия. Девочка, которая решила, что смерть лучше, чем жизнь. Которая взяла в руки лезвие и перерезала себе вены.
— Арина Сергеевна, я знаю, вы специалист по кризисам. Пожалуйста. Она не идёт на контакт. Врачи говорят, физически всё будет в порядке, но если она не заговорит… — Елена замолкает, и в этой паузе слышно всё: вина, страх, надежда, что кто-то другой сделает то, что не смогла она.
— Диктуйте адрес, — говорю я. — Я буду через час.
— Спасибо. Спасибо вам.
Я сбрасываю вызов и смотрю на расписание. Первый пациент в два. Успею.
Одеваясь, ловлю своё отражение в зеркале прихожей. Серый костюм, минимум косметики, короткая стрижка. Железная леди. Именно такой меня видят пациенты. Спокойной, непроницаемой, способной выдержать любую боль, не дрогнув. Если бы они знали, сколько раз я возвращалась домой и плакала в подушку.
Накидываю пальто, проверяю сумку. Диктофон, блокнот, ручка, тест Люшера. И шоколадка. Всегда ношу с собой шоколад. Это не профессиональный инструмент — это человеческий. Иногда сладкое делает то, чего не могут сделать слова.
Выхожу в холодный осенний день. Листья кружатся под ногами, цепляются за подол. Семь лет я живу одна. За семь лет я выстроила идеальный порядок: работа, йога, прогулки, редкие ужины с Вероникой, забота о моём наставнике — Илье Андреевиче. Всё под контролем. Никакого хаоса. Никаких сюрпризов.
Бывший муж научил меня главному: даже самый надёжный тыл может оказаться зыбучим песком.
Когда Константин уходил к двадцатипятилетней Насте, я не плакала при нём. Я собрала его вещи, сложила в коробки и поставила у двери. «Ты слишком спокойна, — сказал он тогда. — Это пугает». А что он хотел? Истерики? Чтобы я ползала у его ног и просила, чтобы он остался?
Нет. Я просто вычеркнула его. Как удаляют вирус из системы. Только вот система до сих пор иногда даёт сбой по ночам, когда я просыпаюсь в холодном поту от сна, в котором он снова говорит: «Я полюбил другую, Арина. Ты слишком правильная. С тобой скучно».
Больница встречает меня запахом хлорки и приглушённой тишиной. Елена ждёт в коридоре. Я узнаю её не сразу — три года назад она была похожа на измождённую тень. Теперь стресс выдают лишь дрожащие руки и бегающие глаза. Она хватает меня за руку, и её пальцы ледяные.
— Спасибо, что приехали. Она вон там, в конце коридора. Но с ней… там её отец. Олег. Я не могу его выгнать, он не слушает.
— Он агрессивен? — спрашиваю я, готовясь к конфликту.
— Нет. Он просто… сидит. Держит её за руку. Уже четвёртый час. Не разговаривает, не двигается. Как изваяние. — Елена морщится, и в этом движении читается что-то большее, чем раздражение. Горечь. — Он всегда такой. Когда что-то идёт не так, он просто… застывает. Думает, что если будет контролировать всё вокруг, проблема исчезнет.
Я киваю. Мне предстоит встреча с отцом девочки, которая пыталась себя убить. Человеком, который, по словам матери, «всегда такой». Холодный, контролирующий, не умеющий говорить о чувствах.
Палата одноместная, свет приглушён, шторы задёрнуты. На кровати, свернувшись калачиком, лежит девочка. Худенькая, с пепельными волосами, разметавшимися по подушке. Лицо бледное, глаза открыты, но взгляд отсутствующий — она смотрит в окно, за которым медленно кружатся жёлтые листья.
Рядом с кроватью, на жёстком пластиковом стуле, сидит мужчина.