— Мама, а в войну мы победили Америку, да? — Маленькая девчушка тянула за руку мать.

— Нет, Алена, мы воевали с немцами.

— А зачем с немцами?

— Они на нас напали. Не тяни меня за руку, посмотри, сколько орденов у дяди. Сейчас мы еще немного погуляем здесь, а потом пойдем на Красную площадь и я куплю тебе мороженого, — молодая мать пыталась утихомирить теряющую интерес к окружающему девочку.

Кто-то тронул за рукав Сергея. Женщина, пожилая, грузная, седые волосы стриженые, красиво уложены, лицо слегка отечное, с мешками под глазами и глубокими морщинами от крыльев носа вниз, и только глаза неожиданно ярко-синие на увядшем лице. Глаза явно знакомы, знаком и характерный надлом бровей.

— Простите, как фамилия вашего отца или скорее деда?

— Горин, — Сергей почему-то сказал первое, что пришло на ум.

И тут он узнал ее: Зина Дроздова, Зиночка, связистка. Война свела их в сорок третьем, под Курском, где он оказался после первого ранения. Он тогда со своей батарей попал под сильнейший обстрел, носу нельзя было высунуть, а она свалилась им прямо на голову — тянула связь. Он, как и большинство его сверстников, знали лишь военную любовь с короткими торопливыми встречами, с уютом землянок и окопов, с усиленной войной влюбленностью в само женское начало в лице молоденьких санитарок и сестричек, с частыми расставаниями и бесконечными письмами.

Был короткий фронтовой роман — ее вскоре ранило, потом письма, письма; правда, связующая ниточка быстро оборвалась — его ранило. Была она худенькая, гибкая, с коротко подстриженными пепельными волосами и васильковыми глазами на смуглом лице; правую бровь, изгибая, пересекал давний шрам. Сейчас шрам почти не виден, кажется просто морщинкой, приподнимающей слегка бровь. Он узнал ее, и уже не замечалась седина в волосах, грузность фигуры. Убралась лупа времени: морщины расплылись, исчезли с лица, кожа под глазами натянулась, и на висках просвечивали легкой голубизной нежные жилки — Зиночка, та, военных лет, легкая, молодая, стояла перед ним, и сердце екнуло и сжалось, и рука уже тянулась к ее руке.

— А такое имя, как Сергей Васильевич Суворов для вас ничего не значит?

Не в силах говорить, он лишь молча кивнул, а она так и подалась к нему:

— Дорогой мой мальчик, я имею право так к вам обращаться, ваш дед тогда, в войну, был такой же молодой и красивый, как вы сейчас, — вы так похожи на него. Я воевала с ним; дайте я вас расцелую. — И она привлекла его к себе, обняла и поцеловала в лоб, поглаживая по голове, как маленького. От нее пахло какой-то едкой мазью, дешевыми духами и еще чем-то домашним, не свежим. И этот материнский поцелуй, а главное, этот запах отрезвили Сергея, все стало на место — постаревшая, погрузневшая его боевая подруга стояла перед ним.

— Как он? Жив, здоров? — между тем тормошила она его.

— Он умер почти сразу после войны, — наконец выдавил из себя Сергей.

Ее глаза скорбно притухли, плечи дрогнули и опустились.

— Он был такой молодой, чистый мальчик. Сколько горя принесла эта война...

— Бабуля, я тебя потеряла. — Рядом с Дроздовой стояла молодая девушка с такими же сапфировыми глазами.

— С его дедом мы воевали когда-то, а это моя внучка, — представила она молодых людей друг другу, — познакомьтесь.

Сергей кивнул, а затем, не в силах видеть то, что сделало время с его военной любовью, круто повернувшись, пошел прочь, оставив в растерянности двух изумленно смотрящих ему вслед женщин: молодую и старую, которой он всего несколько лет тому назад в его жизни писал страстные письма. Голова прошла, и боль в груди наконец утихла. Теперь он знал, что ему делать.

Он шел от станции к поселку не через лес, а обычной дорогой вдоль реки. Вечер был неожиданно теплым; на темнеющем, чистом от облаков небе стали проступать, как весенние веснушки на лице юной девушки, слабые, дрожащие огни звезд. Было очень тихо, и вдруг при полном безветрии Сергея накрыла волна теплого влажного воздуха, обволокла, заласкала лицо и шею, а затем покатила дальше — и опять полный штиль, а через несколько минут, неизвестно откуда, новая теплая волна, которая тут же уплыла, растаяла в вечернем сумраке. Сергей машинально продолжал идти, погружаясь и выныривая из этих воздушных волн, и в нем нарастало ощущение предвкушения чего-то очень важного и неожиданного, что вот-вот должно было случиться. Внезапно воздушные качели прекратились. Показался поселок. С этой стороны новомодные каменные дома не лезли нахально в глаза, а виднелись лишь заборы и еще безлистная крона деревьев. Когда он миновал последний изгиб дороги, пришла новая запоздалая волна, и деревья и огни размылись, задрожали, и стало казаться, что поселок стоит на дне водоема и толща воды двоит его изображение.

Их дом изумрудно светился окнами и выглядел таким уютным. На террасе молодежь вместе с Петром Борисовичем смотрела громко верещащий телевизор — там, как всегда, что-то стреляло и орало; в маленькой комнатке, оборудованной под кухню, бабушка Катя, мать Петра Борисовича, гремела посудой. В гостиной светился алым цветом торшер под красным абажуром и Татьяна Сергеевна читала стихи.

— А теперь, Танюша, мамино любимое, — услышал Сергей голос сестры.

Это было у моря, где жемчужная пена,

Где встречается редко городской экипаж,

Королева играла в зале замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Сколько раз Сергей слышал, как читала мама эти завораживающие строки. Потом была война, и волшебная история любви на берегу лазурного моря выветрилась, забылась, ушла в подсознание, как те полузабытые мелодии, слышимые в детстве, как запахи родного дома, что живут в нас где-то в самой глубине памяти и неожиданно всплывают, стоит лишь каким-то штрихом, деталью напомнить о них. Вот и сейчас Сергею привиделась мать, еще молодая, мечтательная, сидящая вот так же, как сидит ее дочь, у дачного окна, распахнутого в расцветающую сирень, и читает поэму. Но сейчас ему было не до стихов. Стараясь не шуметь, он поднялся к себе наверх.