Автор нескольких бестселлеров.

ЗА ПОЛГОДА ДО НАЧАЛА ШОУ

Кравцову хотелось застрелиться. Он сидел в холодных «Жигулях», слушал противный гул прогреваемого двигателя и в энный раз представлял себе одно и то же: ледяной металл ствола у виска, скользкий палец на спусковом крючке, грохот, крики, безумное лицо жены, ее истеричные вопли с мольбами простить. И в каждом таком представлении картина дополнялась то синими фигурами милиционеров, заглядывающих в салон с чисто профессиональной скукой на продубленных лицах, то воем «скорой помощи», то визгом дворничихи, которая сейчас вон там, метрах в сорока от машины, долбит ржавым ломом лед.

Все получалось очень эффектно. Даже излишне театрально. Но у Кравцова не было пистолета, а наверху, в их квартире на десятом этаже, праздновала очередную победу жена. В скандалах она всегда одерживала победы. Если бы в день свадьбы Кравцов узнал, что в той миленькой свеженькой девочке, которая стояла рядом с ним под паутиной фаты, живет злая отвратительная баба, он бы убежал из ЗАГСа. А сейчас уже нужно было бежать не только от нее, а и от двух детей.

Движок гудел, перекрывая музыку, и Кравцов резко бросил пальцы к приемнику, повернул ручку громкости до отказа. Компьютерный хард-кор, дикая смесь «металла» и техно, из радио сразу кувалдой замолотило по голове, что-то новое впрыснуло в кровь. Кравцов еще раз представил ствол у виска, и ощущение собственной смерти оказалось уже не столь горьким. Музыка вплела в его чувства что-то пьянящее, легкое. Он будто бы глотнул стакан водки. А может, и вправду музыку можно считать алкоголем? Или наркотиком?

Хотел, очень хотел Кравцов застрелиться, а теперь вроде и не хочет. Горько, очень горько было в душе от скандала, а теперь уже вроде как и сладкого плеснули в эту горечь.

Удар по машине он ощутил лишь телом. Уши оглохли от музыки, и только тело уловило толчок. «Жигули» вроде бы подпрыгнули на колдобине. Хотя как они могли подпрыгнуть, если он стоял на месте?

«Классная музычка!» — присвоил Кравцов новое ощущение грохочущему хард-кору и приготовился ждать следующего толчка, но именно в эту секунду краем глаза уловил вскинувшиеся руки дворничихи. Он повернул в ее сторону голову, ставшую какой-то пустой, невесомой, и холодно, безо всякой мысли, удивился, почему в руках дворничихи нет лома и почему таким округлым и большим стал ее рот.

«Поет, что ли?» — подумал он о том, что связывало этот распахнутый рот с заполнившей салон «жигулей» музыкой, но дворничиха была слишком хмурой теткой, чтобы начать петь на улице. Любопытство толкнуло руку Кравцова к дверце. Он открыл ее, ожег лицо воздухом улицы и только теперь уловил среди морозных звуков крик. Дворничиха бежала к нему с упрямо распахнутым ртом, будто именно до него, Кравцова, хотела докричаться.

— Ты чего?! — тоже крикнул он, но себя не услышал.

Музыка не пускала его голос в звуки двора. Музыка одна хотела властвовать в мире.

А дворничиха с резвостью девочки пробежала по льду метров двадцать, и теперь уже эта резвость была загадочнее распахнутого рта. Кравцов провернул ручку громкости влево, до нуля, и поневоле вздрогнул одними плечами от обрывка долетевшей фразы:

— …ека у-убили!

— Чего?! — спросил он, тяжело выбираясь из машины.

— Челове-ека у-убили!

— Где?

Кравцов уже стоял рядом с «Жигулями» и не мог понять, почему дворничиха бежит именно на него. Себя он убивал мысленно, понарошку, и оттого, что его желание совпало с тем, что увидела дворничиха, Кравцову стало не по себе. Сцена, которую он не меньше тысячи раз прокрутил в голове, разыгрывалась наяву. Не хватало только милиционеров с безразличными лицами и истеричного воя жены.

Кравцов обернулся к подъезду, из которого должна была выбежать в расхристанном халатике его супруга, и вдруг ощутил, что не может проглотить слюну. Горло окаменело, словно оно состояло из одной лишь слюны, и именно эту слюну сковало в лед морозом.

— У-убили! — заорала над ухом дворничиха, и Кравцов отшатнулся, уткнувшись спиной во что-то мягкое и пахнущее женским потом.

На крыше «Жигулей» ничком лежал парень. Буро-красные плавки были его единственной одеждой, но и они выглядели скорее большим пятном крови. Таким же, какое расплылось у его головы. Худые костистые руки парня пытались обхватить крышу «Жигулей», будто именно в этой крыше было его спасение, и Кравцов с удивлением посмотрел на пальцы погибшего, свисающие на лобовое стекло. Он до сих пор не мог понять, почему их не заметил. Может, опьянение от музыки не дало ему заметить?

— На… надо милицию вызвать, — наконец-то помягчело горло, разрешило Кравцову хоть что-то сказать.

— Это ж Вова с че… четырднадцатого, — вставила свое привычное «д» тетка-дворничиха.

— А не с тринадцатого? — вырос сбоку мужичок в мягкой шапчонке из кролика.

— Не-е, с четырднадцатого! Надо его накрыть. Заме-е-ерз-нет, — жалостливо пропела дворничиха.

— Трупы не мерзнут, — пояснил мужичок.

Глаза Кравцова отыскали окна певца. Одно из них — то, что принадлежало кухне, было распахнуто настежь и очень напоминало разорванный в крике рот человека. Примерно такой, с каким бежала к нему дворничиха. Из окна-рта посиневшим языком свисала штора и почему-то совсем не раскачивалась, хотя здесь, внизу, кожей лица ощущался небольшой ветерок.

В окне что-то мелькнуло. Черное, все в волосищах, как дикарь. Или горилла. И туг же исчезло. Сразу возникло ощущение, что никого Кравцов там и не увидел. «Образина. Холодно. Труп», — бессвязно подумал Кравцов и снова посмотрел на штору, свисавшую по кафельным плиткам стены. Она упрямо не двигалась, будто и впрямь ей понравилось сходство с языком убитого человека.

— Кравцов, что случилось?! — завизжал сверху знакомый голос.

Очень не хотелось поворачивать голову влево, словно поворот походил на признание слабости, на признание проигрыша в споре, но Кравцов все-таки поднял глаза к балкону своего этажа.