Трубку снял охранник Буйноса. Вряд ли это был мужик с морщинистым лбом, но человеку всегда нужно хоть как-то представлять телефонного собеседника, и Санька, представив, что перед ним старый знакомый, попросил его дать трубку Буйносу.

— Он спит, — мрачно ответил охранник.

Морщинистый лоб, стоящий перед глазами Саньки, тут же исчез. Охранник превратился в нечто туманное и злое. Как пары соляной кислоты.

— Дай трубку! — потребовал он. — Скажи, что звонит Александр Башлыков.

— Ну и что?..

— Звонит старший лейтенант милиции Башлыков! Понял?! Срочно дай трубку!

— Ну, я не знаю, — поплыл мужик. — Ща-ас спра-ашу…

— Что тебе нужно от меня? — заставил Саньку вздрогнуть знакомый голос.

Для спящего человека Буйное довольно быстро взял трубку. И голос у него был слишком чистым, без сонной хрипотцы.

— Зачем ты приказал убить Прокудина? — еле сдержал ярость Санька.

— Ты что, пьян?

— Только не говори мне, что ты не знаешь, кто такой Прокудин!

— Я не знаю, кто такой Прокудин, — зевнул Буйное.

— Ты сжег его заживо в каюте на теплоходе! — выкрикнул Санька.

Все, кто были во дворе, уже вышли в проулок и стояли с напряженными лицами. Только Эразм без остановки жевал, словно рот жил отдельной от него жизнью. Из всех лиц Санька отыскал самое важное, вобрал в себя долгим трехсекундным взглядом испуганные Машины глаза, отвернулся и уставился на крупный серый сучок на доске забора.

— Ты слышишь меня? — спросил он у сучка.

— Конечно, слышу, — выдохнул Буйное. — Чего ты гонишь волну?

— Зачем ты приказал его уничтожить? Око за око? Зуб за зуб?

— Теплоход, Сашенька, старенький. Проводка гнилая. Запросто могла замкнуть, — четко произнес он.

— Замкнуло именно в каюте Прокудина?

— Ты не забыл, что вечером отъезд в Москву?

— Мы никуда не едем!

Серый округлый сучок упрямо сверлил Саньку своим единственным коричневым глазом. Из самой середины. И в самую сердцевину души.

— Мы никуда не едем! Группа отказывается от участия в гастролях!

— Ты чокнулся! — выкрикнул от калитки Эразм. — Анрюха, чего он несет?! Какое право он имеет говорить от имени группы?!

— Это несерьезно, — опять выдохнул воздух Буйное, а Саньке почудилось, что в раскаленном воздухе проулка завоняло больничной палатой. — Мне пришлось надавить на членов жюри, чтобы они дали тебе первое место, а ты устраиваешь истерику.

— У победы много отцов, поражение — круглая сирота, — отпарировал Санька.

— Можешь не верить мне. Но если бы не мой звонок, первое место отдали бы Джиоеву. Спроси Нину… И потом ты не имеешь права отказываться от гастрольного турне. По контракту…

— Извини, Володя, — впервые назвал его по имени Санька, — но я слишком хорошо изучил условия контракта. Да, все попавшие в десятку лучших обязаны на кабальных условиях, почти даром отпахать на тебя два месяца в изматывающем турне. Но… Там есть один пунктик, даже не пунктик, а сноска. Вид приманки. И ты ее знаешь. Там написано, что конкурсант, занявший первое место и получивший гран-при, имеет право отказаться от гастрольного турне. Ты рассчитывал на то, что именно это может успокоить соискателей, вселить в них надежду. Так вот, победили мы! И мы, согласно условиям контракта, отказываемся от участия в гастролях!

— Тебе так дорог этот Прокудин? — с холодным безразличием спросил Буйное. — Он мало наделал гадостей тебе и твоей группе?

— Он — человек. Плохой, но человек…

— А ты знаешь, что этим утром к берегу прибило труп одного приморского мальчишки. Его дразнили Ковбоем. Он тоже, кстати, был человеком…

Санька швырнул трубку на заднее сиденье «Опеля». Она подпрыгнула лягушкой и нырнула на половичок на днище салона.

— Ну ты! Потише! — вскрикнул водитель. — Вещь не казенная! С тебя еще пятьдесят тысяч. Больно долго говорил…

— На! — сунул Санька, не глядя, купюру.

Водитель обалдело посмотрел на стольник и с ловкостью фокусника вмолотил его в нарукавный карман синей джинсовой рубашки.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — черной птицей подлетел Эразм.

Его руки были по-царски отставлены в стороны. В левой вместо державы лежал кусок черного хлеба, в правой вместо скипетра — пучок сельдерея.

— Ты понимаешь, что мы почти что стали королями эстрады, а ты…

— Мы — не короли, — посмотрел Санька на пучок сельдерея. — Мы — шуты.