ГАЛСТУК ЦВЕТА МОРЯ

Ковбой не любил этот дом, не любил эту дверь. Но еще сильнее он не любил человека за дверью, и когда он открыл на звонок, то постарался произнести вопрос как можно безразличнее:

— У тебя галстук синий есть?

Мамашин сожитель, возникший в дверях, стоял в той же, что и всегда, застиранной майке и в том же октябрятском трико. Его челюсти работали исправнее автомобильного двигателя у новой иномарки. Почему-то раньше Ковбой не замечал жвачечного пристрастия мужика, но после того, как белобрысый певец из группы с дурацким названием «Мышьяк» сказал об этом, у него каждый раз при встрече начинали чесаться костяшки пальцев. Почему-то думалось, что хватит одного удара снизу, чтобы челюсти перестали перемалывать таинственное содержимое рта.

— Ты чо такой расфуфыренный? — не отступая ни на шаг, спросил мужик. — Женишься, что ли?

— Нет. Эмигрирую на хрен, — не сдержал он злости.

— Такой страны нету.

— Какой?

— Ну, чтоб называлась Нахрен, — пофорсил знанием географии мужик.

— Уже есть, — раздраженно ответил Ковбой. — Вчера переименовали одну колонию в Африке.

— Правда? — чуть не поверил мужик.

— Чтоб мне с места не сойти!

— А зачем тебе синий галстук? — сплюнул под ноги, на площадку, мужик. — Пиджак же красный…

Нагнув голову, Ковбой с отвращением посмотрел на пиджак. Он был даже не красным, а свекольного цвета. К тому же на размер больше. Но другого пиджака, в котором, по его мнению, не было бы стыдно зарулить в казино, не нашлось на всей улице. Этот дал пацан-рэкетир с соседней. Он же разрешил на один вечер напялить его красные, как кусок говядины, ботинки. А вот брюки уже пришлось добывать в другом месте.

— Пиджак нормальный, — поднял подбородок Ковбой. — Брюки синие. Не видишь, что ли?

— Ладно, — согласился мужик. — Подожди.

И захлопнул дверь. Он редко пускал его вовнутрь. Тогда, после дикого надсадного бега от чокнутого музыканта, он бы, наверное, тоже не впустил, но Ковбой вбил его всем телом в квартиру, захлопнул дверь и, еле одолевая одышку прохрипел: «Меня здесь нету!.. Понял?»

Мамаша была на работе. Он так и не понял, ради чего два года назад она ушла к этому жующему быку, который уже лет пять числился безработным и даже не подавал позывов где-нибудь заколотить деньгу. Хотя, возможно, она ему и не требовалась, раз он изобрел новый вид бесконечной еды-жвачки.

— На! — протянул он из приоткрывшейся двери нечто старомодное и узкое.

— А другого нету? — брезгливо взял двумя пальчиками провонявший нафталином галстук Ковбой.

— Нету. Ты ж синий просил…

— Ну, может, не совсем синий… А чтоб с сининкой в рисунке…

— У меня не магазин. Галстуков всего два. Этот и черный, с пальмой…

Ковбой приложил галстук к груди. Он смотрелся на фоне модного пиджачка, как седло на корове.

— А денег у тебя взаймы нету? — сунул галстук в карман Ковбой. — Совсем немного. На раскрутку…

— На что?

— Ну, в рулетку иду играть. В казино.

— Я вот мамаше твоей скажу про казино! Вместо того чтоб учиться пойти или работать…

— Ну, ты тоже, предположим, не передовик труда, — перенес вес на правую ногу Ковбой.

— Мал еще рассуждать! Мать обижается, что огород бурьяном зарос, а ты…

— Вот сам пойди и прополи!

Правая нога вовремя оттолкнулась и позволила Ковбою увернуться от оплеухи.

Челюсти мужика заработали быстрее. Казалось, что теперь уже на земле не было силы, способной их остановить.

— Отдавай галстук! — потребовал он.

— На! — сунул ему дулю в лицо Ковбой и вылетел из подъезда. Только возле угла дома он обернулся. Мужик стоял на улице, и живот под его майкой раскачивался в гневе.

— Поймаю — выпорю! — громко, на всю улицу, пообещал он. — Я тебе, считай, отец!

— Перебьешься! Я таких отцов в гробу видал! — не оставил ему надежды Ковбой и нырнул на соседнюю улицу.

Через десять минут он уже стоял на гальке старого, давным-давно заброшенного пляжа и с облегчением раздевался. Берег загромождали бетонные блоки, проржавевшие уголки и трубы. Когда-то здесь, прямо у пляжа, хотели строить очередной корпус санатория, но пришла эпоха перемен, санаторий стал беднее самого занюханого НИИ, и строители ушли, оставив все, что успели завезти. Картина разбомбленного городского квартала отпугивала курортников, и они обходили загаженный пляж за километр. А Ковбой любил его. Руины принадлежали ему одному. Бетонные блоки служили Ковбою мебелью, ржавые уголки — вешалками, а трубы — укрытием на случай дождя.

Раздевшись догола, он сложил одежду в тень внутри трубы, по-индейски взвизгнул и понесся в теплую воду. В первом классе школы, когда утонул отец, Ковбой очень боялся моря. Но время размыло страх, а потом он нашел заброшенный кусок берега, и море снова стало другом.

Он любил заплывать далеко. С большого расстояния Приморск начинал казаться игрушечным. Его хотелось потрогать рукой. Каждый раз возникало обманчивое ощущение, что когда он приплывет назад, это уже будет совсем иной город. И каждый раз Приморск обманывал его.