— Понятно, — проворчал капитан. — А теперь взгляни сюда. Твоя работа?

Фотограф увидел наконец приземлившуюся цепочку фотографий на столе и капитана в форме. Взял одно из звеньев, оценивающе взглянул.

— Мои, — согласился, осторожно выжидая.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул Ключевский.

— Пригодились?

— Очень. Мне негативы теперь нужны. И все экземпляры, что у тебя остались.

— Снимков больше нет, а негативы сейчас принесу.

Парень выключил диапроектор и аккуратно собрал слайды.

— Оставь, — тяжело выронил капитан. — Включи проектор и оставь слайды.

Руки у фотографа дрогнули.

— Давай, давай. Я жду негативы.

Фотограф задержался у стола.

— Может, не стоит вам смотреть слайды? — терял он на глазах художническую небрежную самоуверенность.

— Почему? — искренне удивился капитан.

— Ну, здесь нет ничего особенного. Чистое искусство, — заторопился парень, сминая сигарету в пепельнице. — А люди вашей профессии с большим предубеждением относятся к чистому искусству. Видимо, специфика вашей работы… налагает определенные…

Капитан молчал. И смотрел прямо в глаза несколько растерявшемуся художнику. Взгляд его исподлобья ощутимо набирал свинцовый вес. Художник смолк на полуфразе.

— Нормально мы относимся к искусству, — прогудел капитан. — Особенно к чистому. Не заставляй меня ждать. — И отвернулся к диапроектору.

Изображения на экране меняли друг друга через равные промежутки времени, достаточные капитану для того, чтобы, взглянув на очередную нагую модель, запихать следующий слайд. В конце концов Ключевский испуганно и смутно осознал, что это все-таки было красиво. Парню каким-то образом удавалось избегать пошлости, сальности и скабрезности. Но слишком юными были лица у летящих, парящих и просто бегущих девочек, если не сказать детскими. А последний слайд застрял в прорези проектора, потому что на экране высветилось нежное и чистое лицо похитительницы собак, явно не соответствующее голому, вполне оформившемуся телу, которое на этот раз никуда не летело, не бежало, а вызывающе стояло в анфас, бесстыдно широко расставив ноги. Выражения лица и тела контрастировали кричаще. Мягкий чистый овал лица и жесткий контур языческого тела. И вообще. На этом снимке как раз чувство меры и вкуса явно изменило художнику, и вспучились безмерно пошлость, сальность, вульгарность и скабрезность. Безвкусие. Толстые пальцы Ключевского опустились на стол позади проектора, и капитан, почувствовав себя оскорбленным и обманутым, обрел былую уверенность.

— Вот, — сказал вынырнувший из темноты фотограф и аккуратно поставил на попа тугой рулончик пленки рядом с толстыми пальцами.

Пальцы подмяли под себя негатив, а хозяин столь безапелляционных толстых отростков хрипло спросил:

— Что это? — И один из отростков выпятился в экран.

— Это? — У парня забегали беспокойные глазки. — Понимаете… Это очень неудачный снимок. У всех бывают неудачи. Никто не застрахован от ошибок. Я его сейчас уберу и на ваших глазах уничтожу.

— Оставь, — возразил Ключевский. — И ответь мне. Как насчет разрешения на подобную деятельность? А, господин художник?

— Какое, к черту, разрешение? — прозвучал вдруг металлический голос майора, и сам столичный франт возник в освещенной территории у стола. — Это же монтаж. То бишь, мошенничество.

— Монтаж? — удивился Ключевский более этому факту, нежели бесшумному появлению майора. — Это монтаж?

— Монтаж, — добавил уверенно майор Дерябин. — Монтаж с целью шантажа. Какое уж тут разрешение?

— А предыдущие снимки?

— А предыдущие — перепечатка. Правда, весьма умелая. Для вашего городка в самый раз.

Перед мысленным взором капитана пронеслась вся предыдущая череда снимков летящих и парящих фигурок. И он четко, до физической боли реально осознал весь процесс превращения с помощью фотоухищрений бегущей девочки в стоящую, широко расставив ноги, язычницу с непорочным лицом. В этом была какая-то чудовищная несправедливость. Но самым страшным и тоскливым было не это. Капитану враз все обрыдло. Самым страшным было то, что искусственное участие в опошлении мира этого свежеиспеченного молодчика не исключало существования естественного процесса опошления. Естественного. Впрочем, естественность никогда не оправдывала искусственности, а следовательно, он, капитан Ключевский, отнюдь не оправдывал молодчика.

Вместо положенной реплики в диалоге гулко прозвучала не столько мощная, сколько громкая и оскорбительно-обидная пощечина. Голова незадачливого художника резко качнулась влево. Но тут же, еще резче, качнулась к противоположному плечу — второй шлепок был точь-в-точь как первый, словно выстрелили из двустволки двумя стволами с разницей в пару секунд. Толстая ладонь Ключевского снова опустилась на пленку с негативами.

Майор деловито запихивал в карманы темного пиджака слайды.

— Я понятно все объяснил? — спросил Ключевский сидевшего на корточках парня.

В ответ фотограф пробурчал нечто невнятное из-под ладоней, прикрывающих голову.

— Не слышу, — настойчиво и терпеливо добавил, смотря ему в макушку, капитан.

— Да, — выдохнул художник.

— Вот и прекрасно, — выпрямился Ключевский. — На днях зайду, проверю. Пошли, майор.

И, не спеша, они вышли. Сначала в игрушечный холл, а затем и на яркий дневной свет. А в ярком дневном свете Ключевский почему-то с удовлетворением отметил и свежую рубашку на майоре, и чистый — ни соринки или пылинки — темный костюм и, самое главное, галстук в тон пиджаку, повязанный упругим умелым узлом. И смущенно, не свойственным ему тоном, попросил: