— Почему ты не хочешь ехать? Объясни! Это ведь не рядовая поездка на экскурсию в Москву. Вы едете за границу, по городам Европы, всем классом! Нам колоссально повезло! Мы единственная школа в городе…

— Нет! — отрезала Ольга телеграфную ленту педагогической тирады. Но телеграф застучал вновь.

— В конце концов просто глупо. Я уж не говорю, что неуважительно по отношению к нам, учителям. Мы с таким трудом выбили эту поездку, нашли спонсора…

Оля вырвала руку из цепкой учительской хватки.

— Ты вообще едешь бесплатно. А твоей бабушке мы нашли сиделку.

— А кто будет платить сиделке?

— Тебя это не должно беспокоить. Мы на педсовете решили: сбросимся — заплатим.

— Чем?! — Оля подняла глаза, и Татьяна Ивановна увидела зеленые озера перед наводнением. — Вам самим не хватает. Вы же бастуете без конца.

Теперь телеграфный аппарат застрял окончательно. Яичницу ее глаз подернуло пленкой испуга — педагог не переносил детских слез. Знала ли об этом Оля? Еще бы! Все маленькие слабости школьных пастырей ей были известны. И все же слезы были детскими. Злыми, конечно, бессильными, почти неуправляемыми. В чем она поедет? В чем? У нее единственное летнее платье, сшитое бабушкой. Разумеется, в нем она отлично выглядит, но оно единственное приличное, все остальное для Европы не годится. У нее нет соответствующего купальника. А босоножки? В такой обуви можно ходить только по нашим кривым улочкам. К тому же фон, на котором ей придется красоваться в своих обносках, будет джинсово-кожаный, бархатно-велюровый. Что она не знает, что ли, как одеваются в классе? Не-е-ет. Ее время еще не пришло. Пущай едут, прошвырнутся по Европам, нехай. Она гордая, она подождет.

Татьяна Ивановна шмыгнула носом, провела облезлой от вечных стирок и кашеварок ладонью по глазам и проговорила, соглашаясь со всем на свете:

— Ладно, Оля. Какие твои годы? Будут у тебя еще Европы и Америки. С твоей внешностью… — Она махнула все той же облезлой рукой и прерывисто вздохнула, словно вспомнив, что у нее-то не было ни Америк, ни Европ, да уже и не будет. — Только не надо плакать, девочка.

— Я не плачу, — вздернула плечико Оля. — Я никогда не плачу. — Теперь глаза ее действительно сухо блестели.

— Ну, никогда — это слишком, — вдруг устало сказала Татьяна Ивановна. — Поплакать бывает полезно. Но в данном случае не стоит. Тебе — не стоит. Мне — в самый раз.

— Вам? — Оля искренно удивилась.

— Мне. — Татьяна Ивановна серела на глазах. — Я ведь тоже не еду. А это, вероятно, мой последний шанс выбраться на ту сторону границы. Что ж. Не судьба, видно. А ты правильно поступаешь, девочка. Нехорошо оставлять больную бабушку с незнакомым человеком. Мама тобой гордилась бы. — Она пошла прочь, сгорбившись, мелкими шажками, почти шаркая, враз постарев. Обернулась. — Добрых тебе каникул, Ольга.

— Спасибо, — машинально ответила Оля и долго смотрела в худенькую спину учительницы, в просвет между ее кривыми ногами, на каблуки, противно стоптанные на один бок, как у пьяного мужика.

Нечего тебе делать в Европе, нечего, старая каракатица. Ты просто плохая учительница, поэтому ты не едешь, поэтому ты ходишь в стоптанных туфлях, поэтому ты такая несчастная. Плохая учительница, плохая некрасивая неумная женщина, я никогда не буду плохой… Кем я буду? Не знаю. Не важно кем, важно не быть плохой, а следовательно, ненужной. Важно быть необходимой и единственной, неповторимой и прекрасной. Оля-ля!

Мальчик

Не едет, не едет, не едет. И мир в его глазах обрушился. Все стало безразличным: и Европа, и западные красоты. Не едет! Почему? Именно ей место в Европе, а не этим придуркам-одноклассникам, выряженным, как попугаи, в яркое и кожаное. Она, в своем простеньком, но с таким вкусом сшитом платье, в сто раз прекраснее галдящих обезьян, притиснувших лица к стеклам автобуса и наблюдающих, как стремительно уходит Ольга.

Сердце Егора билось в горле, поэтому пришлось сделать судорожный глоток. Но оно все-таки поднималось и поднималось, и Егор вновь его проглатывал.

Долговязый обернулся острой мордочкой и выразительно посмотрел в глаза Егору. Чего уставился? Ну чего ты уставился, Глист? Я тебя предупреждал? Я тебя предупреждал. И не раз.

— Поплыл, — удовлетворенно сказал Глист.

Все обернулись от окон и тоже уставились. Смазано, все смазано, и горячо в глазах. Но ничего, ничего, я не промахнусь.

— Ах! — радостно выдохнул класс, и долговязый выпал из автобуса.

— Ты чего? Ты чего? — взлетел снизу вскрик.

Егор сглотнул в последний раз, решительно поднял сумку и вышел из автобуса. Наплевать. Езжайте. А тебе, Глист…

— Еще? — вполне основательно спросил Егор.

— Чего еще? Чего еще? — Глист предусмотрительно попятился.

— То же самое.

— Дурак. — Долговязый обиженно, чуть не плача, засопел.

Крепыш Егор, на полголовы ниже поверженного насмешника, пошел. Тоже прочь. Отсюда. От автобуса. От этих глупых глаз. Пусть. Смеются? Пусть. Не замечает? Пусть! Зато он будет все каникулы здесь, дома, в этом же городе, будет видеть ее окно, а иногда ее. Она странная, ни на кого не похожая, ни с кем не дружит, все молчит, с классом не ладит. Пусть!