Поль сноровисто выковырял стеклянные глаза и залепил дырки мягким воском телесного цвета. Получилась голова с закрытыми глазами.

— Детали доработаем на месте, — сказал художник и деловито оглядел захламленную комнату. Тут были даже статуи целиком, но для замысла Поля они не годились, ибо имели позы вычурные, с напряженными поворотами, а не покойные. Пришлось собирать муляж по частям; отдельно ноги, руки и торс. Все это грудой сложили в холщовый мешок. Отдельно, чтобы не сломать, завернули восковую голову и кисти рук, позаимствованные у какой-то негодной восковой фигуры. Прихватив восковые краски и кое-какой художественный и прочий инструмент, поспешили к золотому телу.

«Только бы не столкнуться с фараонами!» — молил Господа племянник, озираясь по сторонам. Крадучись, словно воры, вошли они с мешком на плечах и свертками под мышкой в дверь дядюшкиного дома. Кебмен укатил вне себя от счастья, а Поль, которому пришлось отдать последние деньги, отругал Вильяма за мотовство. «Ты знаешь, сколько бутылок «Клебана» я мог бы купить на эти деньги?» — гундел художник, когда они поднимались по лестнице в покои усопшего. Вильям шикнул на дружка, чтобы тот заткнулся. В доме по-прежнему стояла зловещая тишина. Дверь в спальню, где лежал труп дядюшки, отворилась со злобным скрипом, и Вильям облился холодным потом. У него дрожали колени. Поль Брюже, напротив, был сама деловитость и холодность.

— Ну и каково твое мнение? — спросил Вильям, нервно грызя ногти, в то время пока друг рассматривал дядюшку, как заправский врач.

— Откуда, ты говоришь, он приехал? Из Африки?.. Что ж, ничего удивительного. Я всегда говорил: Африка не для белого человека. Этот черный континент — рассадник болезней, многие из которых еще не известны науке. — Поль опять принял важный вид ученого. — Я полагаю, что именно в тех Богом проклятых краях, в какой-нибудь древней карфагенской гробнице, он подхватил некий микроскопический грибок, размножение которого в теле человека приводит к… э-э… металломорфозе, назовем этот процесс так.

— Ты хочешь сказать, он заразный?! — Вильям попятился от покойного, плюясь и вытирая руки об одежду.

— Мы не знаем, каким путем передается эта болезнь… при условии, что это болезнь, а не редкая аномалия дядюшкиного организма. Если он и был заразен, то теперь это просто кусок золота. А я не слыхал, чтобы золото было заразным, разве что в фигуральном смысле… Биггс с ним уже целую неделю, и ничего…

— Синдром царя Мидаса, только обращенный в другую сторону… — изрек Вильям, вспомнив, что он тоже человек образованный.

— Ладно, хватит болтать, помоги-ка мне его раздеть, — сказал Поль недовольным голосом, беря на себя роль старшего в задуманном деле.

Надо сказать, что раздевать (и, по-видимому, одевать тоже) статую оказалось делом далеко не легким, к тому же, когда у вас дрожат руки от страха. Стащить одежду с трупа удалось только после того, как ее разрезали ножницами. Голый дядюшка предстал перед ними во всем своем золотом блеске. Чем-то он напоминал статую спящего Будды.

— Ну-с, — сказал Брюже, надевая резиновые перчатки и поднимая руки на манер хирурга перед операцией, — начнем пожалуй. Пилу!

Услышав приказ, Вильям бросился к инструментам, схватил ножовку по металлу и протянул ее товарищу. Челюсть Вильяма мелко дрожала. Брюже снял перчатку, пальцем попробовал зубья, снова натянул перчатку и склонился над дядюшкой. Примерился, приложил узкое полотно ножовки к правой руке покойника в районе локтевого сгиба и начал пилить. Едва только пила чиркнула зубьями раз-другой по металлу с характерным взвизгиванием, как стены дома огласились нечеловеческим воплем. Поль Брюже выронил ножовку и упал навзничь. Вильям рухнул возле стола, зажав руками уши и выпучив от ужаса глаза.

Внизу хлопнула дверь. Послышался возглас камердинера и его шаркающие шаги. Сейчас он войдет сюда и увидит!.. Брюже действовал хладнокровно. Быстро убрал разрезанную одежду покойного и бросил ее под кровать. Тело накрыли простыней. Мешок с гипсовыми частями и инструменты Вильям схватил в последний момент и отволок в кабинет. Друзья поспешили в полутемную малую гостиную. Камердинера встретили во всеоружии фальшивой скорби.

Он вбежал, приседая на подагрических ногах, запыхавшийся, с горящими дикими глазами и всклокоченными волосами. Впрочем, и вид молодых людей тоже не отличался опрятностью. Двумя руками Биггс поднял над головой тяжелый бронзовый подсвечник. Пламя свечей разогнало по углам пугливые тени.

— Боже! — вскричал камердинер. — Что случилось? Кто кричал?

— Успокойтесь, — сказал Брюже, беря за локоть слугу. — Это был вопль отчаяния безутешного племянника… Горячо им любимый дядюшка скончался так внезапно…

Художник оставил камердинера и подошел к Вильяму.

— Бедный, несчастный сирота… Я очень сочувствую тебе. Но крепись, друг. Жизнь продолжается, несмотря на потери…

Он мастерски всхлипнул и похлопал по плечу бедного сироту, который, обхватив голову руками, скорчился в кресле у камина в позе утробного младенца. Дворецкий заглянул в спальню своего бывшего хозяина, где горел яркий свет газовых ламп, перекрестился, постоял скорбно, сделал движение руками, должно быть означавшее сочувствие молодому человеку, и, шаркая, удалился восвояси. Когда дверь за дворецким закрылась и шаги, кашель и прочие сопровождавшие его удаление звуки затихли, Поль подошел к Вильяму и сказал: