Лиза под стать. Порхает по дому, как птичка в клетке, там подберет семечко, там нагадит. На диво функциональна. Но тщетно пытаться уловить мотивы ее перемещений. Она всегда там, где по моим расчетам ее не должно в данный момент быть. Когда надо сжечь кипу компрометирующих бумаг, не дозовешься, перешла в другую ипостась, стала прозрачной, газообразной. Положение обязывает меня распускать руки, но дальше — ни-ни! Осудят, пропечатают. С маниакальностью, достойной лучшего применения, я наделяю ее атрибутами приблудной феи. То, что в Кларе донельзя реально, в шустрой девчонке исходит неуловимым душком иллюзии.

На днях, поднимаясь на второй этаж, застал ее сидящей на лестнице, босиком, туфли ступенькой выше. Одной рукой она втирала мокрый глаз, другой держалась за живот. Ногти на ногах блестели перламутром. Скупой свет сочился откуда-то сверху, пропитывая взлохмаченные волосы и стекая на плечи и грудь. Я вставал из тьмы, из бесхребетной поэзии мглы и сумерек и боялся неосторожным словом поэта спугнуть ее слезы. В сговоре со своей худшей половиной. Слезы — как музыка. У меня на то свои соображения, о которых нет необходимости знать читателю. Впрочем, читателя не существует, это миф, придуманный криминалистами, можно не беспокоиться и писать набело, вкривь и вкось, безответственно. Я вращался в высших кругах, я знаю.

«Что происходит?» — спросил я, глядя снизу вниз, карлик в преддверии великанши.

«Ничего», — всхлипнула, не поднимая ресниц.

Ничего не происходит — как такое возможно? Всегда везде что-то происходит, даже если никто об этом не знает. Или она имеет в виду…

«Я жду ребенка».

Эти слова с понятным подтекстом разом опрокинули меня назад в беспросветную даль романа, где рождаются, учатся, женятся, заводят связи на стороне и умирают ко всеобщему счастью, в заманчивую топь, из которой я с таким тщанием выкарабкивался, промышляя рассеянной близостью.

«От Koro? — спросил я, сохраняя сверхчеловеческое хладнокровие. — Степан?»

Она захохотала.

«Скажете тоже! Чтоб я, с этим недочеловеком?»

«Но тогда кто, кто?» — допытывался я.

Сдвинув колени и опершись руками о ступеньку, она выпрямилась и посмотрела на меня с вызовом.

«А вот этого я вам ни за что не скажу, хоть режьте! Даже если от вас, не сказала бы!»

Я смешался. Прояви я ловкость, настойчивость, беспринципность, в конце концов… Неужто кто-то посмел меня опередить? Или что-то между нами было, сплюнутое памятью? Почему-то я первым делом попытался представить место, где произошло это «ничего». В саду под яблоней, в подвале среди мешков с мукой и связок сухих грибов, в кухне на столе, сохраняющем следы разделки… Я ждал от Лизы каверз, и я их получил, как говорится, по полной программе: иди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что. Или бессовестно лжет. Кто-то стоит за ней, и, если этот кто-то мой двойник, неполноценное отражение, я не пожалею средств, чтобы вывести его, как выводят пятно с опозоренной недержанием простыни. Лучше опростоволоситься, чем носить с умным видом дурацкий колпак. Мой ребенок? Почему бы нет. И у меня случаются плодотворные минуты беспамятства, о которых приходится сожалеть. Помнится, один такой «ребенок» у меня уже был…

Это случилось несколько лет назад. Меня попросили выступить с докладом в каком-то темном, убогом, пораженном коррупцией и преступностью городке под названием, кажется, Врынск… Тема доклада — образ больного, ворочающегося в постели. Цитаты из Orlando furioso, «Медного всадника», Der Man ohne Eigenschaften, смелые сближения, осторожные выводы. Я очень волновался. В поезде, обжигаясь приторным чаем, перечитывал подготовленный текст. Попутчик, делая вид, что спит, следил за мной из-под приспущенных век. Выступать — не мой профиль. Я создан для блаженства отступления вспять, больше всего люблю прятать концы в воду, сжигать мосты… Провинциальная аудитория, как меня предупреждали знающие люди, самая опасная. Они там только и ждут, когда ты, столичная штучка, дашь маху, ляпнешь какую-нибудь ересь, сядешь в лужу. Каждую твою оговорку будут смаковать месяцами на перекурах, в магазине, в набитом автобусе, пропалывая огород, играя в карты. Хлебом не корми, дай срезать залетного краснобая. Опасения оказались напрасны. В зале набралось всего человек десять: два пьяненьких мужичка, обнявшись, мирно посапывали в углу, юноша с хохолком, в очках, в черной рубашке со свастикой на рукаве что-то записывал, мой давешний попутчик сидел в первом ряду, вытянув ноги и сложив руки на груди. Старушка улыбалась и порывалась хлопать после каждой длинной фразы. Девушка в провисшей блузке, с кривой шеей и длинной косой, сидела неподвижно, приоткрыв рот, дыша толчками. Я кончил читать доклад, но слушатели продолжали сидеть, как будто надеялись на продолжение. И только когда я сказал: «Вопросы есть?», все встали и дружно двинулись на выход. Я должен был уехать на следующий день. В холле гостиницы, ужасной, не предполагающей у постояльцев естественных потребностей, меня ждала девушка с кривой шеей. Оказалась довольно темпераментной особой. И сообразительной: ушла, когда я еще спал. Уехал я в два часа дня, успев прогуляться по улицам под моросящим дождем, придававшим домам сносный вид. Прошло пять месяцев. И вдруг объявляется ее брат, заявляет, что сестра беременна и, если я не женюсь, он меня убьет. Месяц на размышление. Признаюсь, когда срок истек, я почувствовал себя немного не по себе. Но проходили дни, недели, а брат не появлялся. Он не появился до сих пор. Я никогда больше не был во Врынске, я зарекся выступать с докладами. Когда меня принимают за нечто реальное, с душой и телом, я начинаю злиться, строить коварные планы. Этот брат, я уверен, он продолжает бродить вокруг да около, обдумывая, как и, главное чем меня уничтожить, свести на нет, как говорят профессионалы. Перед смертью я бы задал ему только один вопрос: «Мальчик или девочка?», и спокойно умер от ран и ушибов. Сколько бы лет ни прошло со дня приснопамятного доклада, меня не интересует, что стало с результатом моих торопливо-приятных усилий, только одно — мальчик или девочка? Брат, не сдержавший своего слова, непутевый, отбившийся от рук, твоя сестра ждет, когда ты одумаешься и исполнишь свой долг…

Вечером я не удержался и выложил Кларе ошеломившую меня новость, ошметки мотылька на потной ладони. Она только поморщилась.

«Да, Лиза сказала мне, что ты на лестнице лез к ней с глупыми вопросами. Ты знаешь мое мнение. Никогда не следует опускаться ниже своего уровня».

В этом вся Клара. Она боится низости как огня.

«Но Лиза выглядела такой несчастной!»

«Разве ты не знаешь, что она лгунья, вральщица? Я уже привыкла к ее басням, твой черед не верить. Она обожает воображать себя в безвыходных ситуациях. Я давно раскусила и пропускаю мимо ушей ее жалобы, откровения, вопли о помощи: равнодушие — единственное, что может ее спасти. Слишком много времени проводит в непроветрен-ном помещении. А если уходит из дома «подышать», возвращается с очередной историей в подоле…»

«Значит, про ребенка она домыслила?»

«Меня это не интересует. В конце концов, она имеет право на воспроизводство».

Поверить и забыть. В собственном доме мне нет покоя! Если б не новые обои, я бы совсем пал духом, перестал верить своим глазам… Увы, этот дом еще не стал моим домом. Это все еще чужой дом, перешедший в мою собственность, данный мне в ощущениях. Приходится на каждом шагу с ним бороться, ублажать его, задабривать.

Каждый шаг по его бутафорским анфиладам требует осмотрительности, а порой и известного коварства. Все же, несмотря на еще недоступные мне покои и галереи, я постепенно вхожу во владение, налагая свою тень на выцветшие обои, протирая натянутый шелк, раздвигая пыльные гардины, переставляя шкафы и диваны. Конечно, следует быть готовым к тому, что, как бы глубоко я ни освоил дом, мне не пройти его до конца, всегда останется какой-нибудь закатившийся под комод пузырек с выдохшимся эликсиром или забившаяся в щель голубая бусинка, неведомая мне, какой-нибудь запашок, притаившийся на антресолях, это только естественно. Быть в доме хозяином не значит входить во все мелочи, напротив, власть предполагает неведение, незнание, отстраненность.

Не о слугах мы, о слогах. Должен срочно написать письмо. Но чувствую, не могу. Рука не подымается. Слишком похоже на смертный приговор, хотя речь о проступках, от которых на первый взгляд легко откупиться. Я отложил перо, пошел. Поле, лес, озеро. Забыл о письмах, которые надо писать, о вопросах, на которые надо во что бы то ни стало ответить. Не знаю, сколько длилась прогулка — час, два, я не взял с собой хронометра. Впрочем, мерить время прогулки в данном случае — все равно что мерить протяженность сна. Облака были слеплены из белой глины в интернате для слепоглухонемых. Солнце светило неравномерно, то затухая, то вспыхивая горячим блеском. Женщина улыбнулась и скрылась в куст бузины. Озеро приглашало на роль Нарцисса, но я легко преодолел соблазн утопить отражение. Тропа вилась, прячась в траве. Из-под листа заалел подосиновик. Птица шумно прорывалась сквозь старческую листву. Я переживал одно из тех мгновений счастья, которые так трудно потом вспомнить — оживая в памяти, они прикидываются в лучшем случае вялым кошмаром. На лицо легла паутина. В последнее время я стал слишком сентиментален. Меня несет. Одерживаю одну победу за другой, а в результате остаюсь ни с чем, голый, в клетке: полюбуйтесь на творение природы. Это должно уйти в прошлое и не возвращаться, иначе — иначе я не знаю, что с собой сделаю: сброшу, подвешу, продырявлю. Почему когда исподволь заговариваешь о смерти, все начинают улыбаться, попросту скалить зубы? Ничего не произошло, и слава Богу! Я так и не исполнил своего обещания раскрыть карты. Рано, поздно. Вернувшись домой, посвежевший и затуманенный, просмотрел черновик письма, заготовки…