Наклонив голову и втиснув лицо между прутьями с облупившейся краской, она смогла разглядеть землю. Отвесный обрыв в несколько этажей уходил вниз, в воду, которая мерцала, как кривое зеркало в комнате смеха. Мощеная дорожка зигзагом пересекала ров и уходила в бесконечные заросли.

Если она снова не отключалась, петляющая поездка на машине была недолгой, так что она, вероятно, всё еще в Нью-Форесте. И если она недалеко, возможно, её найдут. Дым указывал на соседний дом — если она выберется, то сможет добежать туда. Найти убежище.

Если она выберется из дома. Если. Такое маленькое слово, несущее в себе так много.

Похититель подготовил сцену, расставил акценты, установил решетки на окнах, засов на двери. Теперь не она была автором. А он.

Вернувшись к двери, она крикнула:

— Это похищение и незаконное лишение свободы. За это дают пожизненное. — Её последняя книга была написана от лица похитителя и убийцы, так что закон она знала. Ну, более-менее.

Но писательский мозг нашептывал: а что если, напоминая похитителю о тяжести преступления, ты добьешься того, что тебя убьют, а не выпустят?

— Отпустите меня, — снова вскрикнула Кейти, срываясь на хрип, — и на этом всё закончится. Можете завязать мне глаза, чтобы я ничего не видела. Обещаю, я никому не скажу. — Ложь, которую говорят отчаявшиеся и в которую никто не верит. — Меня будут искать. Скоро приедет полиция. Мы можем вместе придумать историю о том, почему я исчезла.

Никакого ответа. Однако кто-то был там, вне поля зрения, и слушал. Она была в этом уверена. Вернувшаяся тишина ощущалась как смех. Если похититель знал её распорядок дня достаточно хорошо, чтобы похитить, он также знал, что только её коты — Картер, Кэттвуд и Джексон — заметят её отсутствие. Грудь сдавило, когда она представила, как они бродят по дому, зовя её. По крайней мере, у них была автоматическая кормушка — Джексон любил воровать еду, — которая открывалась трижды в день, выдавая новую порцию, пока не опустеет мешок. У них был запас сухого корма больше чем на неделю, кошачий фонтанчик и открытая дверца-лаз. Если она не вернется, им найдут новый дом. Она представила, как они сворачиваются запятыми на коленях у незнакомца, и в животе поселилась тяжелая печаль.

Пройдут недели, прежде чем кто-то другой заметит её исчезновение. Романисты — существа одиночные, большую часть жизни они проводят, зарывшись в пледы — эдакие литературные буррито, — собираясь лишь в редкие пьяные вечера, чтобы посетовать на издателей. Вчерашний вечер был как раз из таких: ежегодное караоке с коктейлями в кругу других авторов детективов с южного побережья. Учитывая, что до весны фестивалей не предвиделось, семьи, которой было бы не наплевать, не осталось, а у неё самой была скверная привычка игнорировать сообщения, её могли хватиться не раньше конца января, когда наступит срок сдачи новой книги. Тем более что сосед уехал в творческий отпуск и не заметит, что мусорные баки Кейти не выставлены на улицу.

Страх сжал легкие. Рыцарь в сияющих доспехах не придет её спасать.

Ничего страшного, — сказала она себе. — Вернемся к сюжету. Единственный, кто может меня спасти, — это я сама.

Сквозняк прошелестел по её щиколоткам. Глянув вниз, она заметила в двери кошачий лаз — возможный путь наружу.

Вспыхнула надежда. Встав на четвереньки, она осмотрела дверцу. Та была надежно прикручена, и, даже если бы Кейти удалось её снять, отверстие было слишком мало, чтобы просунуть туда что-то кроме руки. Приподняв заслонку, она заглянула в коридор. Пыльная лампочка освещала выкрашенные белой краской половицы и обои с узором из плюща, которые тянулись к самому коньку потолка, — казалось, дом зарос зеленью изнутри. Напротив виднелась дверь с таким же лазом и решеткой; возможно, там была вторая мансардная комната, близняшка комнаты Кейти. В пределах досягаемости стояла треснувшая миска с конвертом и яблоком, настолько ярко-красным, что оно казалось засахаренным. Она прочитала достаточно сказок, чтобы знать: это яблоко есть нельзя.

Конверт не был запечатан — когда она протаскивала его через лаз, ей пришло в голову, что похититель не хотел оставлять ДНК. Она вытащила сложенное письмо на дорогой бумаге: желтоватой, как велень, гладкой и плотной. Такую Кейти обычно покупала и оставляла в ящике стола, собираясь писать красивые, остроумные письма, но так и не находила времени.

На бумаге багровыми чернилами, витиеватым почерком было выведено стихотворение:

Тебя держу я вопреки желанью,

Чтоб доказать: слова несут страданье.

Садись за стол и напиши мне зло —

Пусть в сказках гибнет всё, что расцвело.

В наш век порочный перенеси мотив,

Где в муках стонет и герой, и детектив.

Всё, что напишешь, — в жизнь я воплощу,

Людей фантазией в могилу опущу.

Пусть кровь Белоснежки течет, как у Гримм;

Румпельштильцхена кожу сдери, стань немым;

Иль мишек у Маши убей поскорей —

Решай же: твоя это смерть иль людей.

Кейти перечитала несколько раз, пытаясь уцепиться за слова в нарастающем приливе паники. Похититель требовал, чтобы она писала убийства в стиле сказок, которые он затем воплотит в реальности. Она убила столько людей на страницах книг, но ни разу не предполагала, что чернила могут стать кровью.