ЗАДАЧА ОТКЛОнЕнА. ИнФРАСТРУКТУРА нЕСОВМЕСТИМА. СТАТУС ОТПРАВЛЕн ОПЕРАТОРУ.

Антон прочитал. Остановился. Перечитал.

Задача отклонена. Инфраструктура несовместима.

Калькулятор отказался. Не Антон — он. Впервые сам.

— Вот это, — сказал Антон вслух, и голос вышел сухой, как у человека, который хочет засмеяться, но не помнит как, — вот это первая умная мысль за неделю, калькулятор.

Антон шёл к метро. Ноги несли ровно, привычно, по мокрому асфальту. Мимо ларьков, мимо лотка с беляшами (продавщица убирала — лоток складной, ножки алюминиевые, в конце дня уносит домой), мимо бабушки, которая продавала газеты с картонной коробки и уже собиралась уходить. Мимо двух школьников с портфелями — один толкнул другого, второй засмеялся, портфель упал, оба побежали. Нормальная Москва. Нормальный вечер.

Где-то там Оператор увидит статус и не поймёт, что именно не сошлось. А Антон видел достаточно: окурки у двери, Петровича с метлой, мужика с билетом обратно, жвачки с вкладышами в ларьке. Впервые у него в голове было что-то своё, не их.

У метро витрина магазина. Антон шёл мимо и краем глаза поймал отражение в стекле. Остановился. Серый свитер. Серое лицо. Тёмные круги под глазами. Щетина. И глаза — Антон посмотрел в них и на секунду не узнал. Не злые, не испуганные. Чужие. Словно за стеклом стоял кто-то похожий, одетый так же, но другой. Антон моргнул. Отражение моргнуло. Ладно. Неважно.

Купит хлеба Кате. Батон и молоко. Михалыч с тем звонком никуда не делся, и объяснений у Антона по-прежнему нет. Но это потом. Сейчас — тихо.

Антон зашёл в магазин, купил батон и пакет молока, сдачу не считал. Вышел. Пошёл домой. Вечерний воздух пах костром — кто-то жёг листья во дворе, вопреки всем запретам, потому что осень, потому что Москва, и никакие запреты не работают так, как их написали.

В кармане лежал смятый черновик заявления. Бумажка из мира, которого здесь не было. «Нейтрализация цели». «Правовые инструменты». Слова из головы человека, который никогда не стоял напротив серого здания с помятой «семёркой» и не смотрел, как Петрович метёт окурки.

Из тебя иногда прок, калькулятор.

Стакан стоял вверх дном на блюдце.

Антон увидел его раньше лиц, раньше дыма, раньше лампочки над стойкой, которая мигала через неравные промежутки. Четыре секунды, три, пять. Посчитал автоматически и перестал. Стакан с водкой, перевёрнутый вверх дном на пивном блюдце, в дальнем углу, за третьим столом. Знак: ушёл, скоро вернусь, место занято.

Антон улыбнулся. Первый раз за три недели. Мимика без расчёта. Лицо дёрнулось непривычно, словно мышцы забыли маршрут.

Гул накрыл, как тёплая помеха на старой линии. Не чистый сигнал, но живой. Дым, тепло, смех, чей-то кашель над сигаретой, звон стаканов. Из динамиков над стойкой шло «Наше радио», Земфира, «Почему?», голос глухой через одну работающую колонку из двух. «Лесоруб» не менялся. На вывеске снаружи нарисован топор масляной краской, и третья буква давно отвалилась, но все знали, что «Л_соруб» — это «Лесоруб», и менты знали, и завсегдатаи знали. Кафельный пол белый с бордюрной полосой, мутный от разводов. Скамьи вдоль стен обтянуты кожзамом, когда-то бежевым, с прожжёнными дырками от сигарет. У стойки касса «Ока», рукописное меню на картоне: «Водка 20. Пиво 15. Сарделька 25. Хлеб 5. Чай — спрашивайте». Телевизор на полке за стойкой, выпуклый, пузатый, с комнатной антенной, показывал без звука предматчевый телемост: студия, потом Лужники, зелёный прямоугольник поля. У стойки двое иногда косились на экран, но в основном говорили о своём. Антон снял куртку, повесил на общий крюк у двери. На крюке чужих семь штук. Значит, пятнадцать-двадцать в зале. Нормальная сисопка.

Три стола заняты. Дальний — восемь человек, «старики», ходят сюда с девяносто пятого. Средний — шестеро, смешанный. Ближний к двери — четверо, молодняк, вчера ещё при старших, теперь уже сами держатся хозяевами. У двоих из молодняка на столе лежали пейджеры, экраном вверх.

Серёга стоял у стойки бара, спиной к залу, одной ногой на перекладине барного стула. Растянутый свитер с эмблемой «SU.HACKER», белые буквы на тёмно-синем, вылиняли от стирки. Рядом кружка пива и рюмка. Смеялся. Антон не видел его лица, но смех узнал. Низкий, чуть хрипловатый, из живота, тот самый, что помнил с девяносто седьмого. У Серёги всегда жесты широкие, а руки точные. Сисадмин, который может перепаять разъём на весу и не обжечься. В банке на нём висело всё, что мигало и звонило: сеть, модемы, старые коробки, телефония. Прошлым летом он хвастался, что поднял им модемный пул — шестнадцать линий на один номер: удалённый вход, факсы, почта, интернет для менеджеров.

Ленка сидела за средним столом, боком к двери, что-то писала в блокнот. Серый, с адресной сеткой. Левой рукой держала сигарету, не затягиваясь. Просто держала. Дым шёл в потолок тонкой ниткой.

Маленькая кухня на Соколе, лето девяносто восьмого. Ленка за столом, сигарета в пальцах, волосы за ухо. Говорит и смеётся одновременно: «Я купила модем, который называется Горбушка. Четырнадцать четыреста, но зато с китайской наклейкой. Перекуп клялся — фирменный, дорогой. Я говорю: это как назвать болонку овчаркой. Лает, но не кусает». Антон тогда смеялся до слёз. Кто-то разлил пиво на клавиатуру, и Ленка сказала: «Пока тянет», и это было про модем, про нервы, про всё сразу, и никто не переспросил.

Антон прошёл к среднему столу. Ленка подняла голову, кивнула, вернулась к блокноту. За столом сидели Валера с Кузьминок, бородатый, в куртке-«аляске», которую не снимал даже в помещении, потому что «из Кузьминок в «Лесоруб» — это сорок минут на метро, а потом ещё десять пешком, и я мёрзну». Тошка, модем-коллекционер из Ховрино, с лицом человека, который неделю спал через ночь и гордился этим. Тонкие пальцы, дёрганые движения, постоянно щёлкал крышкой зажигалки. Двое незнакомых. Антону кивнули, освободили место. Он сел. Стол мокрый, липкие круги от кружек, в пепельнице гора папиросных окурков и смятых фильтров.