Целый день они то и дело мельком видели этот дразнящий призрак. В конце концов озеро превращалось в мираж, порожденный пыльными бурями или дрожащим от зноя воздухом, но деревья были вполне настоящими — тонкие тополя, золотые и зеленые в вечернем свете. Перед самыми сумерками они оказывались на тенистой аллее, мимо седобородых старцев на ослиных повозках, мимо полей пшеницы и арбузов, мимо обнесенных стенами садов и темных дворов, усеянных шелковицей и ясенем.

Все жители города высыпали из домов, чтобы поглазеть на их прибытие: седобородые крестьяне; женщины с младенцами, запеленутыми и привязанными к спине; голые дети, кричащие и бегающие по грязным канавам.

Всегда была магометанская мечеть с синей и нефритовой мозаикой, сверкающей на солнце. Но в городе под названием Куча они открыли для себя совершенно новую религию.

Они пересекли гравийную равнину, усеянную курганами и глиняными саркофагами. Внезапно по обе стороны дороги, словно стражи, выросли два гигантских каменных идола. У этих богов были одинаковые благосклонные улыбки, и правая рука каждого была поднята в благословении. Эрозия от песка и ветра придала их широким щекам мягкие очертания.

Верблюды прошли под тенью огромных статуй, и Жоссеран подавил дрожь. Он гадал, какое новое дьявольское наваждение ждет их впереди.

— Его зовут Боркан, — сказала ему Хутулун в ту ночь, когда они сидели у костра во дворе караван-сарая.

— Он бог?

— Почти. В некоторых местах его почитают как пророка, великого, как сам Магомет.

— Не понимаю. Вы здесь хозяева, и все же позволяете этим людям строить своих идолов на виду у всех?

— Конечно.

— Но эти земли принадлежат татарам. И вы позволяете им так выставлять напоказ свою веру?

— Конечно. Этот Боркан — бог меньший. Если бы он был сильнее Тэнгри, Духа Голубого Неба, мы бы не смогли победить их в войнах. Поэтому мы позволяем им сохранять своих богов. Так для нас лучше. Это держит их в слабости.

Жоссеран был поражен такой логикой. Немыслимо, чтобы Рим позволил процветать какой-либо религии там, где он властвовал. Папа Иннокентий III даже приказал устроить крестовый поход против катаров в Лангедоке, потому что те отказались признавать власть Папы и римскую литургию. Многие города и сорок, и пятьдесят лет спустя все еще лежали в руинах, а поля катаров зарастали сорняками рядом с разрушенными деревнями.

И все же эти татарские дьяволы — как назвал бы их Уильям — позволяли своим подданным делать что угодно, лишь бы они платили налоги. «Мне кажется, — подумал он, — нам, христианским господам, есть чему поучиться у этих варваров».

Но были и другие верования, которые ему было труднее принять.

Жоссеран увидел, как один из верблюдов в голове вереницы пошатнулся и рухнул на колени. Его голова запрокинулась назад, коснувшись переднего горба, пасть разверзлась к небу. Звуки, которые он издавал в предсмертной агонии, переворачивали ему нутро.

— Это была змея, — крикнула Хутулун. — Я видела, как она ужалила!

Жоссеран выхватил меч.

— Что ты делаешь? — крикнул Одноглазый, подбегая к нему, полы его халата развевались.

— Я избавлю его от мучений.

— Нельзя! — сказала Хутулун, присоединившись к погонщику.

— Но это же милосердие!

— Нельзя выбрасывать верблюда! Его душа принесет нам несчастье. Мы должны подождать и посмотреть, умрет ли он.

— Конечно, он умрет. Посмотри на него! Разве есть лекарство от укуса гадюки?

— Тем не менее, — сказала она, — мы должны ждать.

И он ждал вместе с Хутулун и погонщиком. Прошло много минут, но наконец верблюд издал последний рев и завалился на бок. Его ноги судорожно дернулись, а затем он затих.

— Видишь, — сказал ей Жоссеран. — Мы могли бы избавить животное от мук.

— Убить его было бы к несчастью, — повторила Хутулун и отошла.

Жоссеран вложил меч в ножны.

— Суеверие! — прошипел он.

— Нет, варвар! — сказал Одноглазый. — Она права. Его дух вернулся бы и преследовал нас до конца пути. — Он вздохнул, огорченный потерей одного из своих драгоценных животных.

Жоссеран покачал головой. Кто когда-нибудь поймет такой народ, который свободно терпит другие религии в своих владениях и считает, что даже у вьючного животного есть душа? Что об этом думать христианскому рыцарю?

***

LI

Разрыв между бесплодной и возделанной землей был разительным. Не было постепенного преображения пейзажа; это было все равно что нырнуть с суши в море. В один миг они брели рядом со своими верблюдами, прищурив глаза от слепящего света и песка, а в следующий — уже ехали по лоскутным полям риса, конопли и ячменя. В оросительных каналах журчала яркая, чистая вода.