— Я не вижу никакой дороги, — сказал Уильям.

— Потому что дороги нет. И все же торговцы возят этим путем шелка со времен нашей Священной Книги.

— Ты хочешь сказать, этот погонщик поведет своих верблюдов до самого Багдада?

— Нет, он продаст свой груз в Кашгаре. Шелковый путь — как цепь. Он обменяет его на кориандр или нефрит на базаре. Кто-то другой повезет его шелк через горы и обменяет на финики и стекло. И так далее, пока какой-нибудь епископ в Риме не купит его для своей любовницы!

— Ты рассказал эту историю, чтобы просто поддеть меня, тамплиер?

— Вовсе нет. Я подумал, тебе будет интересно. Хочешь сказать, ни у одного из знакомых тебе епископов нет любовниц?

— Они ответят за свои грехи, когда придет день. Как и ты ответишь за свои.

— По крайней мере, я буду в хорошей компании.

Глядя, как караван исчезает в зыбком мираже Такла-Макана, Жоссеран почувствовал себя захваченным потоком истории. Веками эти верблюды брели через эту пустыню со своей драгоценной тканью, и лишь в последние несколько лет кто-то наконец узнал, как ее делают. Невероятно — они разводят коконы какой-то моли! Уильям мог называть этих людей дикарями. Для него же они были неиссякаемым источником изумления.

***

L

Каждый день начинался на рассвете с того, что Одноглазый молча вставал и расстилал свой молитвенный коврик в сторону Мекки. Затем он совершал свой молитвенный ритуал, преклоняя колени, кланяясь и простираясь на земле, воздев ладони в мольбе к Аллаху.

После этого он подгонял верблюдов к их поклаже. Рывком за носовые веревки он одного за другим опускал их на колени, чтобы татары могли взгромоздить свой багаж на деревянные вьючные седла, перекинутые через их горбы. Пеньковые веревки, крепившие груз, затем завязывали под грудью животных, несмотря на их рев протеста, на который он не обращал ни малейшего внимания. Затем, когда восточное небо окрашивалось в сумрачно-оранжевый цвет, а на небе еще горели последние ледяные звезды, они снова выезжали навстречу пустынному восходу.

Для перехода через пустыню Одноглазый привязал носовую веревку одного верблюда к вьючному седлу того, что шел позади, так что все верблюды шли вереницей. У последнего верблюда на шее висел колокольчик. Одноглазый знал, что если он не слышит колокольчика, значит, один или несколько верблюдов отбились. Жоссеран вскоре привык к его тихому перезвону, к ритмичному шлепанью верблюжьих мозолей по твердому песку, к сонному скрипу веревок и к шепоту «сук-сук» их погонщика, который шел впереди, указывая путь.

Жаркий ветер иссушал их дотла. Жоссеран уже не чувствовал губ, опухших и покрытых твердой коркой потрескавшейся, иссохшей кожи. Воды для умывания не было, но это не имело значения, потому что высушенный воздух не давал поту скапливаться на коже. Даже от Уильяма перестало вонять.

Колючие кусты тамариска были единственной растительностью, что выживала здесь. Ветер выветрил землю вокруг них, оставив их торчать лиловыми клочьями. Но даже в самых пустынных местах на них паслись стада диких коз, каким-то образом извлекая пропитание из этой дьявольской земли.

Скудный рацион ослабил его. Он боялся, что сходит с ума; бесконечное небо и серая, безликая пустыня сливались воедино, и даже само время стало безликим. Жар, поднимавшийся от земли, создавал на горизонте призраков деревьев и замков, а после полудня, когда его глаза уставали, а в горле пересыхало, он видел вдали горы, чтобы через несколько мгновений понять, что это была всего лишь горстка камней. Или он видел огромные озера, а когда смотрел снова, они исчезали.

Чтобы не сойти с ума, он пытался вспомнить песни жонглеров на рыночных площадях Труа и Парижа или читать псалмы и «Отче наш». Но жара и усталость каким-то образом лишили его способности заниматься даже такими простыми вещами. Мысли его беспорядочно метались, и иногда он забывал, где находится.

Его постоянно мучила жажда. Изредка они натыкались на неглубокую впадину из спекшейся грязи и тростника, а в ней — на несколько луж солоноватой воды. По мыльной пленке на поверхности скользили насекомые. Татары с радостью пополняли свои фляги этой богато приправленной похлебкой.

В пустыне плясали и кружились, словно призраки, пыльные вихри.

Однажды вечером, когда они разбили лагерь на равнине гэби, Хутулун увидела, что он смотрит на них.

— Духи-призраки, — сказала она.

— Их всегда двое, — пробормотал он, — и кружатся они в разные стороны.

— Уйгуры говорят, это духи двух влюбленных из разных родов, которым не позволили пожениться из-за вражды их племен. Не в силах вынести мысль о разлуке, они сбежали в пустыню, чтобы быть вместе, и погибли в песках. Теперь они целыми днями танцуют и бегают по холмам.

— Так теперь они свободны?

— Да, — сказала она, — если верить легенде. Теперь свободны.

Города-оазисы появлялись на сером горизонте внезапно. Вдруг на краю неба возникала тонкая зеленая полоса, они видели деревья у зыбкого озера, но через несколько минут все снова исчезало в дымке.