Женька мне не родной по крови. Но официально я ведь считаюсь его семьей. И что мешает забрать его с собой, если родным он и даром не нужен? Свекровь, поди, и рада будет “обузу с дурными генами”, как она выражается, с плеч наконец сбросить.

К его возвращению со школы я вспоминаю, что так и не приготовила обед.

Выкидываю из головы все тягостные мысли и спешу на кухню. А по дороге слышу из окна, выходящего на главную улицу, пьяный голос своего мужа.

— Че за взгляд такой борзый, сын?.. А ну опустил свои гляделки в землю! И что с рожей, опять в школе с гопотой щенячьей подрался? Плохо я тебя учил, как настоящий мужик должен никому спуску не давать. Щ-ща покажу…

Ну зашибись. Мой муж-козел не только переспал сегодня с соседкой, но еще и нажрался в очередной раз.

А при встрече с Женькой это обычно означает, что…

О нет!

Я торопливо выскакиваю на улицу, наспех сунув ноги в первые попавшиеся тапки. Сердце заходится жалостью и гневом. Но к массивной фигуре нетрезвого мужчины, нависшего над дерзко смотрящим подростком, я подлетаю с секундным опозданием.

— Н-на! — замахивается Коля на неподвижного Женьку.

Удар мужским кулаком обжигает мое предплечье, которое я успеваю подставить, оттолкнув мальчишку в сторону. У меня даже вскрик в горле застревает, настолько это больно.

Так сильно Коля на своего сына еще явно не замахивался, потому что я никогда не замечала у мальчика серьезных травм. А ведь он мог сейчас ему и руку сломать, если не хуже. Вовремя я вмешалась.

— Не трогай ее, козел! — слышу сквозь красную пелену взволнованный ломкий голос Женьки. — Я на тебя заяву ментам накатаю, если еще раз тронешь!

— Да я… да я и не собирался… — огрызается опешивший и присмиревший от моего внезапного появления Коля. — Лизок… ты как? Сама ж виновата! Че под руку полезла..?

Я медленно выпускаю воздух сквозь стиснутые зубы и отвечаю:

— Ты поднял эту руку на ребенка. Думаешь, что я бы из-за своих материнских хлопот с младшим никогда так и не узнала бы, что ты над ним издеваешься? Иди проспись! Потом поговорим, когда протрезвеешь.

— Лиз, — деликатно трогает меня Женька и указывает на мой локоть. — У тебя рука опухла. Давай в травмпункт, а? На всякий случай…

Я осторожно шевелю плечом. На месте удара жжет и пульсирует. Кожу раздуло гематомой, но вроде ничего серьезного. Можно, конечно, и дома подлечить, но слова мальчика наталкивают меня на важную мысль.

Зафиксировать в медпункте сам факт побоев. В наших отношениях с мужем это лишним точно не будет.

— Поехали!

— Послушайте, женщина… вы должны понимать, что для целей привлечения виновника к ответственности просто зафиксировать у нас травму недостаточно, — строго сообщает мне сотрудник медпункта, выдавая справку. — В суде такая вот бумажка решающей силы иметь не будет. За этим вам надо прямиком в полицию обращаться и заявление писать, пока травма свежая. Они вас на судмедэкспертизу направят.

— Понятно, — киваю я безжизненно. — Учту. И спасибо большое.

Иду на выход, стараясь двигаться без резких движений. Рука распухла сильнее, чем я думала. Рентген выявил трещину в лучевой кости предплечья, так что ее вполне ожидаемо упаковали в гипс. И тихая ноющая боль отдается из руки прямо в сердце, накладываясь на душевный надлом.

Мне плохо. Очень плохо.

И даже не в физическом смысле, а морально.

Вся моя жизнь — полный отстой. А я сама — дура безмозглая.

А какой еще вывод можно сделать, если я по собственному желанию выскочила замуж за какого-то смазливого придурка, купившись на его ухаживания? Да еще и приковала себя к этому браку цепями материнства….

А теперь вот хожу в гипсе, как жертва домашнего насилия.

Просто отвратительно.

Причем отвращение это я испытываю не только к предателю-мужу, но и к самой себе. Вместе с презрением. За свой выбор. За свои ошибки, которые совершила на свою же беду. И теперь должна разгребать последствия.

На улице совсем уже темно, и давно зажглись фонари.

Мне не хочется прямо сейчас идти домой. Чувствую, что надо немного посидеть в тишине и взять себя в руки. Хорошо, хоть на Женьку можно положиться в нашей семье. Он по собственной инициативе проводил меня сюда и сразу же поехал обратно, чтобы присмотреть за маленьким Павликом, пока меня нет.

Я печально оглядываю небольшой сквер.

Это самое приятное место при нашей городской больнице, в которой находится медпункт. Только освещение довольно тусклое, несколько фонарей давно требуют замены перегоревших лампочек. Зато на ближайшей скамеечке в густой тени декоративной голубой ели вроде никого не видно.

Сейчас я, как никогда, благодарна этим безмолвным больничным сумеркам. За отсутствие посторонних. За благословенную темноту.

Устало падаю на скамеечку и позволяю себе самую большую слабость за весь день — расплакаться от бессильного разочарования в собственной судьбе.