Ты когда-нибудь видела место, где Джеймсов было больше, чем Джозефов? усмехнулась она.

Она остановилась прямо за оградой, ее ладони вспотели, сердце бешено колотилось.

Я должна бежать, — сказала она себе. Я должна взять немного еды и флягу и убраться отсюда к чертовой матери. Оставаться здесь было равносильно самоубийству. Ни один здравомыслящий человек не стал бы подвергать себя опасности ради незнакомых людей. Она представила себе усталый, полный отвращения взгляд своего отца, если бы он только узнал, и покраснела от стыда.

Она нахмурилась. Но он же не знает. А Пауло и Джеймса вряд ли можно назвать незнакомцами. Что еще важнее, я виновата в том, что они в опасности. Она расправила плечи и шагнула вперед.

— Альто! Кто там идет?

— Друг, — сказала она. — Отведите меня к капитану Мартинсу.

— Ты что?

Крик Джеймса эхом отразился от оштукатуренных стен комнаты; судя по всему, до происшествия это была его гостиная. Теперь все было покрыто картами и документами, за исключением угольного портрета улыбающейся темноволосой женщины. Наверное, мать Пауло, подумал Паскуа.

Она примирительно подняла руки. — Пушка принадлежала нам, но он украл ее у нас, — настаивала она.

— Но вы собирались продать орудие ему. Не так ли?

Она уперла руки в бока и прикусила губу, закрыв глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом.

— Мы были торговцами оружием. Да — мы бы продали пушку ему. Точно так же, как могли бы продать и тебе.

— Но он безумный серийный убийца, жаждущий завоеваний и кровопролития, а мы — просто фермеры, которые всего лишь хотят жить и работать в мире. — Джеймс пристально посмотрел на нее.

— Ну, — сказала она, по-прежнему не глядя ему в глаза. — Торговцы оружием известны своей гибкостью и отсутствием любопытства к намерениям конечного потребителя.

Он отвернулся от нее со вздохом отвращения, и Паскуа возблагодарила небеса за то, что она попросила о встрече с ним наедине. Если бы здесь были другие, я бы уже болталась на висилице.

Он провел рукой по волосам. — Почему ты рассказываешь мне об этом сейчас? — спросил он, стоя к ней спиной.

Она сжала губы в тонкую линию, затем заставила себя говорить спокойно. — Он выстрелил, чтобы проверить пушку, в тот же день, когда украл ее. Думаю, вероятно, он использовал ее же, чтобы расчистить дорогу, когда добрался до лавового потока — Боло тоже так считает. Трех выстрелов должно было хватить. Таким образом, у него осталось восемь зарядов.

Он повернулся и плюхнулся в кресло, затем взглянул на ее виноватое лицо. — Если бы я это знал, мне бы не пришлось спорить с братом, — сардонически пробормотал он. — Приятно осознавать, что его возможности ограничены, но в остальном… — он сделал жест, означающий, что информация не имеет отношения к делу.

— Знай своего врага, — процитировала она.

— Да, — сказал он, прищурившись. — Иногда поначалу бывает трудно распознать его.

— Я тебе не враг, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Я просто хотела рассказать все начистоту.

— Я похож на исповедника?

— Черт возьми, Джеймс! Я хочу помочь.

— О, леди, конечно поможешь. Ты будешь рядом со мной, когда Олень-Семь и его люди хлынут через холм. А пока, — сказал он, поднимаясь и беря ее за руку, — иди и отдохни немного.

— Мне жаль, — импульсивно произнесла она. — Мне так жаль.

Он устало улыбнулся. — Иногда ты можешь обрести прощение под огнем. Так говорила моя мать.

Оставшиеся пятьдесят рабов и даже несколько рыцарей-ягуаров тянули веревки, пропущенные через массивные блоки, прикрепленные к огромным столбам, вбитым в землю. Рабы, которых было немного, были самыми сильными, и их воля к жизни была очевидна в том, как они старались втащить огромную пушку на вершину холма. Шины медленно, дюйм за дюймом, поворачивались, протаскивая вперед массу синтетики и металла. Турбогенератор выл, сжигая остатки тростникового спирта и наполняя конденсатор энергией до отказа.

Олень-Семь благосклонно улыбнулся. Он приказал высечь рабов, а рыцарям-Ягуарам помогать им, чтобы их кровь стала даром Тецкатлипоке и заслужила его благосклонность. Когда пушка будет на месте, остальные рабы будут уничтожены.

— Тяните! — крикнул он. — Несите орудие нашей мести, чтобы сердца наших врагов сгнили внутри. Знай, мой народ, этот рассвет будет последним для наших врагов!

Рыцари-ягуары закричали от восторга, и, улыбаясь их одобрению, Олень-Семь повернулся и встал, скрестив руки на груди, расставив ноги, высоко подняв голову, и победная улыбка уже озарила его лицо.

Рельсотрон возвышался над холмом, окруженный ореолом восходящего солнца. Длинная тонкая труба, заключенная в скобки двумя рельсами, выглядела невообразимо странно, поскольку, казалось, пронзала солнечный шар.

— У этой штуковины есть тело? — спросил кто-то из мужчин.

— Господи, Эрнандо, а я думала, что у тебя самый большой прибор в округе, — прокомментировала какая-то женщина под общий смех.

Джеймс включил свой шлем. — Топс, — сказал он, — может ли Боло определить, куда ударит эта штука?