— Да я и не делал ничего такого… — в горле у Лео встает комок. Он думает о том, что всегда хотел заслужить похвалы от своего отца, но сейчас ему почему-то совсем не радостно. Почему? Наверное, потому что неподалеку в подвале сгоревшего дома сидит мертвая девушка Алисия. Потому, что если ее найдут, если свяжут ее с ним, то он тотчас на правеж к святой инквизиции попадет. И даже если она так и продолжит не двигаться и все примут ее за обычный труп — его все равно вздернут — за осквернение могилы. Ну или в тюрьму посадят, в темные подземелья замка, откуда никто не выходит. И ладно он сам, сделал и сделал, сам дурак, поделом ему. Но матушка, отец, Мильна — на них это тоже отразится.

Он резко встает из-за стола. Нужно что-то делать, думает он, но что?

— Лео? — Матушка удивлённо смотрит на него. — Ты куда? Кашу-то не доел…

— Мне в таверну пора. — Голос звучит натянуто, он сам это слышит. — Вильгельм ругаться будет, если опоздаю.

— Да рано ещё! — отец хмурится, косясь на окно, где едва забрезжил рассвет. — Солнце только встаёт.

— Много работы сегодня. Беженцы… народу прибавилось. — Лео уже накидывает куртку, стараясь не встречаться взглядом с родителями. Если посмотрит отцу в глаза сейчас — не выдержит, расскажет всё.

Мильда с набитым ртом смотрит на него во все глаза:

— А ты вечером придёшь? Ты обещал мне показать, как огонёк на пальцах зажигать!

— Приду, обещаю. — Он наклоняется, целует сестру в макушку. Волосы пахнут ромашкой — матушка моет их отваром. — Будь умницей.

Нокс, дремавший на подоконнике, поднимает голову. Янтарные глаза смотрят пристально, будто кот всё понимает. Лео на мгновение замирает, встретившись с ним взглядом. И когда он успел прийти? Потом отворачивается и выходит за дверь.

Улицы утренней Вардосы встретили его холодом и влажностью. Осень окончательно вступила в свои права — под ногами хлюпала грязь, с крыш капала вода, воздух был сырой, пронизывающий. Лео поёжился, запахивая куртку плотнее.

Город просыпался. Из труб тянулся дым — люди растапливали очаги. Где-то лаяла собака. У колодца уже столпились женщины с вёдрами — ранние пташки, которым предстояло готовить завтрак большим семьям или постояльцам.

Но атмосфера была не та, что обычно. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое. Лео чувствовал его кожей — настороженные взгляды из окон, поспешность в движениях прохожих, то, как люди сбивались в группки и о чём-то шептались, озираясь по сторонам.

У колодца он услышал первый разговор. Две прачки, одна помоложе, другая постарше, перекрикивались через скрип ворота:

— Слыхала? Статуя Архангела Праведника в кафедральном соборе замироточила! — Молодая прачка размахивала руками, расплёскивая воду из ведра.

— Быть не может! — Старшая остановилась, вытирая красные от холодной воды руки о передник.

— Клянусь! Сестра моя видела собственными глазами! Из глаз статуи слёзы текут! Настоящие! — Молодая торопливо начертала печать благочестия — лоб, губы, сердце. — Архангел плачет о судьбе нашей!

Торговка капустой, стоявшая неподалёку со своей тележкой, подалась вперёд:

— Это знак! Архангел плачет о судьбе города!

— Или о наших грехах… — пробормотала старшая прачка, тоже осеняя себя тройным касанием.

— Нет, это к беде! — вклинилась согбенная старуха с клюкой, её голос дрожал от волнения. — Когда статуи плачут — быть великому горю! Я ещё девчонкой была, когда в Магенбурге статуя заплакала, а через неделю чума пришла! Половину города выкосила!

— Что ты мелешь, старая! — Молодая прачка махнула рукой. — Это знак милости! Архангел заступится за Вардосу! Он видит, что враг идёт, вот и плачет, жалеет нас!

— Триада нас защитит, — пробормотала торговка, трижды касаясь лба, губ и груди. — Если молиться усердно…

Лео поспешил дальше, не желая слушать. Но чем ближе он подходил к центру города, тем больше таких разговоров слышал. Город гудел, как потревоженный улей.

У пекарни, где уже пахло свежим хлебом, столпилась очередь. Люди толкались, перекрикивались:

— Два каравая! Нет, три! Кто знает, сколько ещё хлеба будет!

— Цены-то какие подняли! Вчера каравай стоил четыре медяка, сегодня уже семь!

— А ты что хотела? Война на пороге!

Лео миновал пекарню и свернул к рыночной площади. Здесь картина была ещё более удручающей. Площадь, обычно полупустая с утра, теперь была забита людьми. Беженцы. Сотни беженцев.

Они ночевали прямо здесь, под открытым небом. Повозки, на которых они приехали, стояли кругом, образуя импровизированные стены. Между повозками — костры, у которых грелись люди в изодранной одежде. Запах дыма, немытых тел, мокрых тряпок и чего-то кислого, несвежего висел в воздухе.