— Разве это… я? — прохрипел я вслух и поразился собственному голосу — низкому, хриплому от долгого молчания.

Эта фраза повисла в затхлом воздухе пещеры, оставшись без ответа. В голове роились обрывки мыслей, ни одна из которых не складывалась в целостную картину. Кто я? Как долго живу в этой пещере? И почему мне кажется, что я знаю другую жизнь — жизнь, где не приходилось спать на голых камнях, охотиться на кроликов и жрать их сырьём?

Новый порыв ветра принес с собой более отчетливый запах крови, а с ним — еще что-то. Что-то неприятное, гнилостное, противоестественное. Словно сама земля исторгла из своих глубин нечто, чему не полагалось существовать.

Мерзость.

Я поморщился и втянул воздух глубже. Обоняние казалось неестественно острым. Разве человек способен различать столько оттенков запахов? Кровь — свежая, еще теплая. Пахнет страхом и болью. Не меньше четырех человек. И… один из них еще жив.

Странная мысль вдруг пришла мне в голову: никто не имеет права проливать кровь на моей горе.

Моей горе?

Да, моей! Эта гора принадлежала мне. Каждый камень, каждое дерево, каждый ручей был частью моей территории. Я был здесь хозяином и защитником границ.

Я выпрямился, ощущая, как напрягаются мышцы. Тело отзывалось странной, звериной готовностью. Словно в нем жил кто-то еще — сильный, свирепый, не ведающий страха или забывший, что это такое…

Я шагнул к выходу из пещеры, машинально пригибаясь под нависающим каменным сводом. Утренний воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пропитанный ароматами хвои, мха и влажного камня. На мгновение я замер на пороге, ослеплённый внезапной яркостью после полумрака пещеры.

Мне почудились высоченные сияющие башни из зеркал, но стоило моргнуть, как они пропали…

Мир раскинулся передо мной, словно древняя картина, нарисованная рукой мастера. Моя гора Туманов оправдывала своё название. Белесая дымка струилась между склонами, обволакивала деревья, превращая реальность в сказку. Вековые сосны поднимались из тумана, как мачты призрачных кораблей — их нижние части тонули в молочной пелене, а верхушки купались в золотистом сиянии восходящего солнца.

Я словно жил на вершине огромного каменного столпа, уходящего в облака. Из утренних туч проглядывали соседние вершины, поросшие хвойным лесом. К северу и востоку тянулась горная цепь.

На западе гора резко обрывалась, открывая вид на долину. Сейчас она была почти полностью скрыта под одеялом тумана, напоминавшим спокойную водную гладь. Лишь изредка из этого белого моря выступали верхушки самых высоких деревьев и едва различимые дымки от очагов — там, внизу, лежали деревни.

Человеческие поселения.

Почему-то от этой мысли внутри всколыхнулось странное чувство — смесь презрения, опаски и… тоски?

Что-то внутри тянуло меня туда, но я знал, что нельзя приближаться туда, где пахнет едой и дымом. Слишком опасно.

Угрюмые склоны ниже моей пещеры обрывались почти отвесно, создавая естественную защиту от незваных гостей. Лишь с восточной стороны к вершине вела узкая серпантинная тропа, местами такая узкая, что двум людям было не разойтись.

Эта дорога, древняя как сама гора, петляла между скал, иногда скрываясь в туманной дымке, иногда проявляясь тонкой ниткой на фоне зеленых склонов. Когда-то давно монахи вырубили здесь ступени, но время и дожди сделали их почти неразличимыми. Сейчас сквозь завесу тумана я мог видеть только ближайший поворот дороги, где и происходило то, что разбудило меня.

Запах крови стал сильнее. К нему примешивалась та отвратительная вонь мерзости. Я принюхался, поворачивая голову, как зверь, определяя направление запаха. Снизу, с горной тропы, что извивалась между скал, ведя к перевалу.

Что-то произошло там. Что-то плохое.

А потом я осознал, окружающую меня тишину.

Гора молчала.

Прежде этот склон никогда не бывал безмолвным. Пересвист птиц в кронах деревьев, стрекот насекомых в траве, шорохи мелких грызунов среди камней, далёкие крики орлов, парящих над долиной. Даже когда я шёл по горе, они затихали, но никогда не умолкали совсем.

Но сейчас… Абсолютная, мёртвая тишина. Казалось, будто сама гора затаила дыхание.

Я прислушался внимательнее, напрягая слух до предела. В этой неестественной тишине можно было различить лишь биение собственного сердца да гулкое эхо далёкого водопада где-то за северным хребтом.

Животные всегда чуют беду раньше людей. Они прячутся, замирают, пережидают. И если притихла вся гора…

Я неожиданно для себя обнаружил, что издаю низкий, утробный рык. Моя глотка и грудь вибрировали от мощного звука, пальцы напряглись, выпуская когти. Надо объяснить чужакам, кто тут хозяин.