Собралась удивительная толпа. Мужчины, которых я никогда раньше не видел, утверждали, что они коллеги уже десятки лет. Выдавливая почти искренние слёзы, незнакомцы сжимали мою руку, словно знакомые дядюшки, и рассказывали, какая неожиданная трагедия случилась. Они обещали мне помощь в решении неясных вопросов. Один или двое даже многозначительно подмигнули. Я понятия не имел, что они имеют в виду.

Прибыла и семья. В мрачных платьях, с покрытыми вуалями головами, мои сёстры – Аллия, Галла, Юния – протиснулись вперёд, таща за собой моих кошмарных зятьев и Мико, вдовца Викторины. Я счёл это вопиющим лицемерием. Появился даже Петроний Лонг, приведя мою младшую сестру Майю, которая, по крайней мере, имела право быть здесь, ведь она работала с Па.

Это Майя сунула мне набор таблеток.

«Вам понадобится завещание».

«Я в шоке от услышанного. Он хранил его в офисе?» Я как раз собирался…

разговор. Я засунул эту штуку за пояс.

«Это была его последняя версия!» — усмехнулась Майя. «На прошлой неделе нужно было внести срочные изменения, поэтому он перенёс её в формат Септы. Ему очень понравилось с ней возиться».

«Знаете, что там написано?»

«Страдание не сказало бы».

«Ты не смотрел?»

«Не шокируйте — это за семью печатями!»

Некогда было удивляться сдержанности Майи (если это было правдой), случилось другое чудо. Маленькая фигурка, закутанная в чёрнейшее покрывало, ловко спрыгнула с наёмного осла (дешевле, чем носилки) с видом человека, ожидающего почтения. Она его получила. Толпа тут же расступилась перед ней, по-видимому, не удивившись её присутствию. Если до этого день казался нереальным, то теперь он превратился в безумие. Мне не нужно было заглядывать под покрывало. Моя мать возвращала себе свои права.

К счастью, никто не видел её лица. Я знал, что она не бросится безутешно на гроб и не станет рвать на себе волосы. Она отправит Па в преисподнюю с хихиканьем, радуясь, что он ушёл первым. Она была здесь, чтобы убедиться, что ренегат действительно отправился в Стикс. Самодовольные слова, которые я слышал сквозь эту завесу весь день, были: «Я никогда не люблю злорадствовать!»

Я торжественно поприветствовал маму и велел двум сёстрам вести её за руки, наказав ей всегда хорошо видеть происходящее и не воровать из дома серебряные подносы или старинные греческие вазы. Я знал, как сын должен обращаться со своей овдовевшей матерью. Я уже достаточно клиентов консультировал по этому вопросу.

Процессия выстроилась, словно рептилия, медленно пробуждающаяся на солнце. В оцепенении я обнаружил, что меня везут в начало длинной похоронной процессии. Мы немного прошли к тому месту в саду, которое папа, должно быть, уже выбрал местом своего упокоения. Он всё спланировал, как я понял. Меня заворожило, что у него есть эта патологическая черта. Его тело несли на гробу, на двухъярусном матрасе с подголовником из слоновой кости. Я был одним из восьми носильщиков, вместе с Петронием и другими зятьями: Веронтием, продажным дорожным подрядчиком; Мико, худшим штукатуром в Риме; Лоллием, вечно неверным лодочником; Гаем Бебием, самым скучным таможенником в этом далёком

Из шумной профессии. Номера составляли Горния и некий Клузиус, некий видный знаток аукционного дела, вероятно, тот, кто надеялся прибрать к рукам большую часть бизнеса моего отца в ближайшие несколько недель. Были факелы, как это принято даже днём. Были валторнисты и флейтисты. Любопытно, что все они умели играть. К моему облегчению, не было наёмных плакальщиц, причитающих, и, слава Плутону, не было артистов-мимов, изображающих папу.

Гробовщики, должно быть, привезли оборудование и, незаметно, уже соорудили костёр. Он был трёхъярусным. Вскоре склон холма наполнился погребальными ароматами: не только миррой и кассией, но и ладаном с корицей. Сегодня в Риме никто не смог бы купить праздничные гирлянды; у нас были все цветы. Высоко на Яникуланском холме ветерок помог огню разгореться после того, как я воткнул первый факел. Мы стояли вокруг, как и положено, часами, ожидая, пока тело сгорит, пока неразумные люди предавались воспоминаниям о Па. Те, кто подобрее, просто молча наблюдали. Гораздо позже мне предстояло залить пепел вином – всего лишь посредственным; из уважения к Па я приберег его лучшее для питья. Хотя я всё ещё не был уверен, какая часть организации лежит на мне, я пригласил всех на пир через девять дней, после установленного срока официального траура. Это побудило их уйти. Это был хороший шаг назад в Рим, и они поняли, что я не предлагаю им ночлега.

Они знали, что у меня особые проблемы. Все они видели, как, перед тем как гробовщики открыли моему отцу глаза на гробу, чтобы он мог видеть дорогу к парому Харона, я взобрался наверх и положил ему на грудь тело моего однодневного сына.

Итак, на залитых солнцем склонах Яникуланского холма, одним долгим и странным июльским вечером, мы отдали дань уважения Марку Дидию Фавонию. Ни ему, ни маленькому Марку Дидию Юстиниану не пришлось бы встречать тьму в одиночку. Куда бы они ни направлялись, они отправлялись туда вместе, и мой крошечный сын навсегда остался в крепких объятиях деда.

III

Я пролил немного слёз. Люди этого ждут. Иногда на похоронах негодяя это кажется проще, чем когда отдаёшь дань уважения человеку, действительно заслужившему скорби.

Перед самым отъездом началась толкотня. Родственники, деловые партнёры, друзья, так называемые друзья и даже незнакомцы – все они пытались, как скрытно, так и открыто, узнать, получат ли они наследство. Моя мать держалась в стороне.

Они с папой никогда не объявляли о разводе, поэтому она была убеждена, что имеет на это право. Она ждала, когда мои сёстры заберут её обратно в Рим, но они стояли в очереди, чтобы подойти и поговорить со мной, проявляя нежность, которая меня тревожила. Я не помнила, когда в последний раз Аллия, Галла или Юния испытывали потребность поцеловать меня в щёку. Один за другим их беспечные мужья крепко сжимали мою руку в молчаливом единении. Только Гай Бебий прямо выразил обеспокоенность: «Что будет с Флорой, Марк?» Он имел в виду бар на Авентине, которым управляла моя сестра Юния для нашего отца.

«Дай мне всего несколько дней, Гай...»

«Ну, я полагаю, Джуния может продолжать управлять этим местом, как обычно».

«Это было бы полезно, — стиснул я зубы. — Надеюсь, это не будет обременительно».

Аполлоний — отличный официант. Или, если Юния действительно не может этого вынести, почему бы ей просто не закрыть ставни, пока мы не разберёмся, что к чему?

«О, Юния не поддастся своему горю!»

Юния застыла в непривычном для себя молчании, вынужденная в сложившейся ситуации позволить мужу говорить за неё: он – как истинный римский патриарх, а она – как безутешная дочь, скорбящая по ушедшему. Да, ложь и обман начались.