Я лечу вниз сквозь дымную мглу, отмечаю краем сознания, как крепко вцепился в ухо визжащий Мышеловчик. Горелые ветви хлещут меня, трещат и обламываются. Но я не чувствую боли. Сейчас главное — поскорее вызволить Мамочку из опасности. И вот я всей тяжестью шмякаюсь на твёрдую, как камень, раскалённую, как уголья, землю. Вскакиваю и продираюсь сквозь гущу полыхающих зарослей ежевики.

В воздухе танцуют хлопья пепла и гари, туманят мне глаза, удушливый смрад горения лезет в нос, отбивает запахи родного дома. Но я знаю дорогу. Сердце ведёт меня. Я несусь во всю прыть, лапы жжёт, глаза режет от дыма, горло саднит.

Я стискиваю зубы, чтобы подавить разрывающий лёгкие кашель. Вокруг неистовствует огонь, перекидывается с дерева на дерево, прожорливой тварью прогрызает подлесок.

Наконец я опережаю пожар и вырываюсь из огненной стихии на пустошь, прохладная земля остужает мои обожжённые лапы. Я облегчённо выдыхаю и снова бросаюсь бежать к дому.

Я разгоняюсь, и деревья стремительно пролетают мимо, но некоторые я всё же узнаю. Вон поваленный кедр, на который я взобралась, впервые придя в лес, вон уродливо искривлённый ствол осины.

— Мы почти на месте, — стрекочет мне в ухо Мышеловчик. Его слова окрыляют меня, и мне уже кажется, что я лечу.

Мои лапы дробно стучат по земле. Я петляю между берёзами, перепрыгиваю через кустарники, пока впереди не показывается тёмный силуэт дома. Я резко торможу на краю нашего сада, сердце молотом колотится в груди. В окнах темно, дыма над трубой нет. Дом тих и пуст.

С крыши плавно слетает Блакистон и усаживается передо мной.

— Я, как увидел пожар в лесу, сразу понял, что ты сюда примчишься. Вот и полетел вперёд, вдруг, думаю, моя помощь пригодится.

— Где Мамочка? — Почти не дыша от страха, спрашиваю я. — А Саша? А Валентина?

— Так дома были. Ухал я им с подоконника, ухал, пока не услышали. А как выглянули, как дым пожарища увидели, вмиг подхватились и рванули на деревенскую площадь на собачьей упряжке.

— Ох, спасибо! — У меня гора спадает с плеч. Конечно, на деревенской площади безопаснее: там в двух шагах Большая Заморозица.

— А как Саша? — тревожно спрашиваю я. — Поправился он?

— Как огурчик. Снегири принесли Мамочке звездчатые листочки, и она заварила из них чай. Как влила Саше в рот первую ложечку, он сразу и очнулся. — Блакистон расправляет крылья. — Нам тоже пора убираться, боюсь, огонь сюда идёт.

Я киваю. Весть о выздоровлении Саши сняла с души огромную тяжесть, я так бы и взлетела! Но есть дело поважнее: я оглядываю сад, соображая, как оградить дом от пламени.

Ага, Мамочка уже перекопала землю, и на её голой поверхности пожару негде разгуляться. Но на дальней кромке сада высятся сосны и, если они загорятся, рискуют рухнуть прямо на наш дом.

Я бросаюсь к самой высокой сосне, встаю на задние лапы и передними со всей мочи толкаю ствол. Он трещит, скрипит и наконец валится в противоположную от дома сторону. Мышеловчик соскакивает на землю и прыскает в лес, а я подбегаю к следующей сосне.

Совсем близко лес вспыхивает оранжевым заревом, огонь ползёт вдоль кромки сада. Я зову Мышеловчика, он выскакивает из леса с горящей веткой в пасти, бросает её наземь, быстро присыпает снегом и вспрыгивает мне на плечо.

— Я там запалил несколько сухих веток навстречу пожару, чтобы огонь не дошёл сюда.

— Умница! — хвалю я Мышеловчика, кряхтя, заваливаю следующую сосну и спешу по тропинке к Сашиному дому.

Запалённый Мышеловчиком встречный огонь жарко разгорается. Мамочка тоже делает так летом — поджигает сухую траву вблизи дома, чтобы лесной пожар не подошёл слишком близко. Правда, это на всякий случай, потому что лесные пожары никогда не подходили к деревне, насколько я помню.

Возле Сашиного дома я заваливаю три лиственницы и припускаю в сторону деревни. Над площадью клубится густой чёрный дым, и, ещё не добежав до деревенского дома собраний, я понимаю, что липы позади него наверняка уже загорелись. Поскользнувшись на крутом склоне, я проезжаю всю дорогу на заду.

На площади лихорадочное столпотворение. У дальнего края, ближе всего к реке, жмутся деды и бабки вместе с малыми детьми и ездовыми собаками. Взрослые снуют туда-сюда, таща с берега тележки, гружённые бочками и вёдрами с водой. Больше всего суеты на задах дома собраний, где полыхают бедные липы. Я перекатываюсь на лапы и бегу туда.

— Медведь! — верещат дети, когда я проношусь мимо.

Я огибаю дом собраний и кидаюсь в самое пекло, где роятся искры и раскалённая зола. Мужчины в повязанных на носы и рты шарфах с топорами в руках пятятся от ближайшей к дому липы — увы, рубить её слишком поздно: ствол уже занялся огнём и трещит от жара. Дерево угрожающе клонится к стене дома. С криками «Берегись!» огнеборцы прыскают к площади.