Змей, встряхнувшись, выходит из транса, его пламя вспыхивает ярче. Единственный зрячий глаз скашивается к наконечнику стрелы, который воткнулся в грудь, но не так глубоко, чтобы поразить сердце. Змей рычит от ярости и пытается когтями вырвать наконечник, но тот не поддаётся. В злобе и отчаянии Змей извивается всем телом, потом, задрав все три башки, изрыгает в тёмное небо потоки пламени с шипением и грохотом фейерверка.

Ветви Липового дерева на вершине вулкана занимаются огнём и трещат. Те, что потоньше, падают на землю, рассыпая во все стороны снопы искр. Юрий отшатывается и подвывает от страха.

— Отступайте на корабль! — выкрикиваю я, когда очередная пылающая головешка падает прямо под копыта Юрию. Но тот и так уже во всю прыть улепётывает, Елена, сидя на его спине, крепко держится за его шею. Я переступаю через раскалённую дымящуюся ветвь и ищу взглядом Мышеловчика. Он стоит на задних лапках и не отрываясь глядит на засевший в груди Змея наконечник стрелы.

— Мышеловчик! — ору я, но в тот же миг он делает прыжок, целясь в крохотный, ослепительно сияющий треугольник.

Его оскаленные зубки блестят, губы вывернуты наружу, и вид у него сейчас свирепей, чем у разъярённой росомахи. Он разводит лапки, чтобы приземлиться на наконечник, но Змей резко разворачивается, и в следующий миг прямо перед Мышеловчиком разверзается чудовищная пасть, утыканная длинными, синеватыми с прозеленью клыками.

— Нет! — Я бросаюсь в раскалённое нутро Змея, чтобы выхватить Мышеловчика. Но Змей смыкает челюсти, Мышеловчик исчезает в огне, а сожравшая его башка расплывается в довольной ухмылке.

Во мне вскипает ярость. Я всматриваюсь в Змея до тех пор, пока глаза не находят наконечник, как далёкая звезда, испускающий льдисто-голубой свет. Я прорываюсь сквозь жалящие языки огня, пока не ощущаю лбом леденящий холод наконечника. Толкаю его, заставляя войти глубже, ближе к сердцу Змея. Но чем сильнее давлю на него, тем больше он сопротивляется. Вокруг пляшут языки пламени, чувствую запах своей горелой шерсти.

Змей оглушительно рычит, и у меня дрожат барабанные перепонки. Я зажмуриваюсь, раскрываю пасть и рычу в ответ. Кажется, что мир в ужасе замирает. Но только не наконечник стрелы — наоборот, он входит чуть глубже. Я ещё сильнее пихаю его, проталкиваю вперёд. Мышцы натянуты как струны, острое основание треугольного наконечника больно вдавливается мне в лоб, прорезает кожу. Наконец остриё наконечника достигает сердца Змея… и всё тонет в ослепительно-белом взрыве.

Я почти захлёбываюсь ледяным воздухом, в одно мгновение утратившим весь свой жар. Морозные ветры со всех сторон хлещут меня, сбивают пламя с моей шерсти, метель бросает мне в морду пригоршни белейшего, ослепительного снега. Я щурюсь, чтобы разглядеть поверженного Змея, и у меня на глазах три его башки с заострёнными клыками и раздвоенными змеиными языками обращаются в лёд и снег. Чудовище глядит на меня, а его пять незрячих и один зрячий, ещё светящийся глаз меркнут, превращаются в мигающие бельма. Змей, только что полный ярости, теперь хладен и тих, как глухая зимняя ночь. Он парит в воздухе облаком танцующих снежных хлопьев, потом распадается на части и клоками уплывает прочь, точно струйки дыма из печной трубы.

Змей повержен, но мне не до ликования. Мысль о Мышеловчике терзает и точит меня. Я зову его, ищу под снегом, лихорадочно втягиваю ноздрями воздух в отчаянной надежде унюхать знакомый запах пыли с примесью землистых ноток мускуса.

Вверху трещит и крякает Липовое дерево. Часть ветвей ещё объята огнём, раскалённые искры дождём сыплются на землю.

— На помощь! — скрипуче взывает над головой чей-то низкий старческий голос.

Но это подождёт: сейчас мне главное — отыскать Мышеловчика. Паника накрывает меня, потому что я нигде не вижу его, не чую запаха. Всё вокруг засыпано снегом и пеплом, осколками льда и хлопьями сажи — невероятным смешением раскалённого и ледяного, чёрного и белого.

Где-то внизу отрывисто тявкает Иван:

— Янка, сюда! Мышеловчик здесь.

Я со всех лап несусь на голос Ивана, и моим глазам предстаёт крохотное тельце Мышеловчика, свернувшееся комочком в сугробе. Я подбегаю, легонько толкаю его мордой. Тело холодное как лёд, шубка целиком побелела, сравнявшись белизной с окружающим снегом. Лишь самый кончик хвоста по-прежнему отливает бронзой.

— Мышеловчик!

Снова подталкиваю его носом, и невыразимое облегчение волной окатывает меня, когда я чувствую, что он дрожит.

— Просыпайся скорей. Погляди-ка на свой зимний наряд.

Мышеловчик жалобно стонет, приоткрывает один глаз и смотрит на меня.

— Ну как тебе мой боевой танец?

— Ничего прекраснее в жизни не видывала, — улыбаюсь я.

Иван плюхается в снег рядом с Мышеловчиком. Его шерсть местами почернела и обуглилась, мышцы дрожат, но морда скалится в широкой радостной ухмылке.

— А Змея-то мы уничтожили! — Иван задирает морду к луне и испускает долгий, громкий, торжествующий вой.

Я тоже поднимаю голову, смотрю на оседающие хлопья сажи и пепла, на чёрный провал опустевшего логовища, и осознание победы вплывает мне в душу. Смех полощется в горле, вырывается наружу.

— Мы общими силами уничтожили Змея!

— На помощь! — снова зовёт голос. Он доносится с вершины вулкана, оттуда, где горит Липовое дерево.

— Оно умеет говорить? — изумляюсь я.

Мышеловчик снова стонет, стараясь встать на лапки.

— Похоже, я растянул кое-какие мышцы.

— Снесу-ка я Мышеловчика в избушку на курьих ножках, — говорит Иван и нагибает голову, чтобы Мышеловчик уцепился за его ухо. — Или ты хочешь, чтобы мы оставались с тобой, пока ты будешь толковать с деревом?