Шрифт:
— Зачем мне сражаться с этим Змеем? — спрашиваю я, всё ещё не понимая, как Змей связан с моим проклятием.
— Затем, что он сторожит дерево, которое своим проклятием обрекло вас быть медведями. Мы уничтожим Змея, и ты попросишь дерево снова сделать тебя человеком.
Я оторопело гляжу на Ивана. Я ничегошеньки не знаю об огненных драконах. В голове вихрем кружатся вопросы… и сквозь них я улавливаю тоненький отдалённый звук. Мои уши поворачиваются на него. Звук приближается, переходит в оглушительный визг, и с высоких крон деревьев огромной тенью стремительно пикирует рыбный филин Блакистон и начинает кружить над полянкой.
У него на спине с посвистом и гиканьем едет Мышеловчик, оскаленные зубки посверкивают под луной, как крохотные звёздочки. Блакистон садится на ветку, и Мышеловчик с высоты впивается в меня горящим взглядом.
— Куда ты дела мою человечью девочку? И почему на тебе её кулон? — требовательно вопрошает он.
Только сейчас, впервые с тех пор, как стала медведем, я замечаю, что в гуще шерсти под шеей и правда что-то мешается. Опускаю подбородок и хватаюсь зубами за наконечник стрелы, в густой темноте он светится льдисто-голубым светом.
— Это же я, Янка. — Я задираю голову к Мышеловчику. Надеюсь, что он узнает меня. — Только теперь я вся превратилась в медведя.
— Ах вон оно что, — отвечает Мышеловчик. — Теперь понимаю, почему у тебя на шее кулон. Очень неучтиво было с твоей стороны бросать меня с девчонкой-ягой. Но об этом мы поговорим позже.
Мышеловчик сбегает по ветке и спрыгивает мне на спину.
— Мы тебя обыскались! С ног сбились! А этот твой друг, ну, человечий мальчишка, как его…
— Саша? — подсказываю я. — Что с ним?
— Сдаётся мне, он того… мёртвый.
Глава 21. Саша
Блакистон летит впереди неслышной, смутной тенью в лунном свете. Я бегу следом, отчаянное желание побыстрее найти Сашу огнём жжёт мне лапы. Наконец-то я приспособилась к своему медвежьему телу и теперь мчу через лес, мечтая лишь о том, чтобы застать Сашу живым и невредимым.
Ивана не слышно, но я всё ещё чую его запах, хотя полянка осталась далеко позади, и значит, он рядом со мной бесшумно несётся через лес.
— Человечий мальчишка на том берегу речки, — дёргает меня за ухо Мышеловчик, — мы с Блакистоном искали тебя, а нашли его. На берегу лежит, весь мокрый, холодный, не шевелится. И пахнет бедой.
— Что с ним произошло? — От страха за Сашу я почти задыхаюсь. Саша пришёл в лес искать меня, и я оставила его на берегу Серебрянки. Речка вскрылась не до конца, в ледоход течение бешеное, а я бросила его одного. Если с ним случилось что-то плохое, виновата в этом буду я.
— Почём мне знать? — ворчит Мышеловчик. Я ещё больше прибавляю ходу, и он крепче вцепляется коготками мне в ухо. — Я унюхал его обмороженные пальцы, к тому же он весь промок, должно быть, свалился в речку. Наверное, замёрз до смерти. Или утоп.
— Только бы он был жив, ну пожалуйста, — шёпотом молю я. — Ну пожалуйста, ну пусть он будет живой.
В воздухе уже разливаются звуки и запахи речки, и я во весь дух мчусь к берегу, безжалостно ломая по пути ветки. Наконец за деревьями появляется речка — чёрная как ночь вода шумит и пенится, увлекаемая быстрым течением.
Мышеловчик взбирается мне на голову, свешивается на лоб.
— Вон он лежит, человечий мальчишка, — указывает он мордочкой. Но я уже сама заметила Сашу: маленький тёмный бугорок на том берегу. Блакистон планирует над водой и приземляется рядом с ним.
Я кидаюсь в речку и что есть сил перебираю лапами по дну, пока вода не доходит мне до подбородка. Отталкиваюсь ото дна и всеми лапами неистово бью по воде в страхе, как бы моя огромная туша не потонула. Но нет, я на удивление плавучая и с каждым гребком плавно приближаюсь к берегу.
Густая шерсть надёжно защищает меня от холода, но при виде Саши я вздрагиваю. Какой он маленький, какой хрупкий! Я вылезаю на берег и бегу к Саше, но Мышеловчик был прав. Тело у Саши холодное и безжизненное. Тычусь носом в его посиневшее лицо, прикладываюсь мордой к его груди в отчаянной надежде расслышать хоть слабый стук сердца, но оно не бьётся.
Я ору, призывая на помощь Валентину, Елену и избушку. Саше нужна помощь, но со своим медвежьим телом я ничем не смогу помочь ему. Мой призыв вырывается из груди раскатистым рёвом. Но сменяется стоном досады: они не поймут моего медвежьего рыка.