— Доберёмся до города, — тихо сказал он. — Там переждём. Арнульф не будет брать Вардосу. Слишком высокие стены. Да и барон Хельмут старый лис, опытный вояка… а Вардоса — вольный город, его никакой король себе не подчинит.

Тави кивнула, хотя не была уверена. В Вардосе она бывала частенько, они с отцом ездили за покупками и прекрасно помнила, что торговцы на улице были любезными только тогда, когда видели деньги. Она — дочка мельника, у мельника всегда есть деньги, так считали в деревне… и, наверное, были правы, у них было крепкое хозяйство, но

Она посмотрела на свои запястья, на медные кольца. Её мать носила такие же. И бабушка. И прабабушка. Это было знаком — мы ашкены, мы шкены, мы помним, кто мы.

Лучше бы их снять. Или хотя бы спрятать…

— Папа, — прошептала она. — А если там… если нас не пустят?

— Пустят, — коротко ответил он. — За деньги всегда пустят.

Тави промолчала. Деньги. У них были деньги, несколько золотых. Это всё, что осталось от их прежней жизни. Всё богатство — в муке, в зерне, в мельнице. А мельница осталась там, позади, в пыли и страхе.

На следующий день они шли дальше. Дорога была долгой, пыльной, полной страха. Люди говорили мало, но когда говорили — всегда об одном: об Арнульфе, о войне, о том, что будет дальше. Тави слушала и не понимала, почему все так боятся человека, которого никто не видел.

Потом Господь Архангел послал ей первый знак.

Они остановились у придорожного колодца, чтобы набрать воды. Отец протянул ей фляжку, сказал: «Жди здесь». И пошёл к колодцу.

Тави стояла у обочины, держа фляжку, и смотрела, как отец черпает воду. Рядом стояли другие беженцы — мужчина с женой и двумя детьми, старик с палкой, молодая пара.

И тут молодой мужчина — высокий, с бородой — повернулся к отцу и сказал громко:

— Эй, шкен. Отойди. Нам вода нужна.

Отец замер, не поднимая головы.

— Я быстро, — сказал он тихо. — Только набрать. У меня дочка.

— Сказал — отойди, — повторил мужчина, и в голосе его прозвучало что-то жёсткое, холодное.

Тави увидела, как отец медленно выпрямился, как опустил ведро. Как отступил на шаг. Молча.

Молодой мужчина усмехнулся, подошёл к колодцу, зачерпнул воды. Его жена смотрела в сторону, будто ничего не происходило.

Отец вернулся к Тави с пустой флягой.

— Папа…

— Тихо, — оборвал он. — Идём дальше.

Они пошли. Тави обернулась — молодой мужчина смотрел им вслед, усмехаясь. Вот тогда Тави поняла: город их не спасёт. Город их не примет. Они — чужие. Всегда были чужими, даже когда приезжали в Вардосу за покупками, с кошелем полным денег, когда за спиной было крепкое хозяйство, была мельница, амбар полный зерна и муки, погреб с продуктами и вином. А уж сейчас, когда в кошеле было всего несколько золотых и пару десятков серебряных монет — и подавно.

К вечеру четвёртого дня они добрались до городских ворот.

Вардоса. Город-крепость. Ворота востока.

Тави стояла перед каменными стенами, как будто увидела их в первый раз. Раньше она не придавала значения, ну стены и стены. Высокие. Прочные. Но не более. Обычный камень. Теперь же она видела зачем люди построили такие стены и башни. Прочные и высокие. Это была защита, граница между жизнью и смертью.

Перед воротами стояла очередь. Длинная, медленная, полная таких же беженцев.

Отец взял её за руку.

— Держись рядом, — сказал он. — Не отходи.

Они встали в очередь. Ждали. Час. Два. Солнце садилось, воздух холодел. Тави дрожала — не от холода, а от напряжения.

Наконец их очередь подошла. Стражник у ворот — грузный мужчина с усами и потрёпанным плащом — окинул их равнодушным взглядом.

— Откуда?

— Деревня Малин, — ответил отец. — Мельник.

— Документы?

Отец протянул бумагу — какую-то старую грамоту, подтверждающую его право на мельницу. Стражник даже не посмотрел.

— Пошлина, — сказал он. — Пять серебряных. За двоих.

Отец достал кошелёк, отсчитал монеты. Стражник забрал их, сунул в карман.

— Проходите.

Они шагнули вперёд — но тут стражник поднял руку.

— Стойте.

Отец замер.

— Что-то не так? — тихо спросил он.

Стражник прищурился, глядя на медные кольца на запястьях Тави.

— Шкены, значит?

Отец не ответил.

— Для шкенов, — медленно сказал стражник, — пошлина больше. Десять серебряных.