— Тебя все терпеть не могут. Неудивительно, что мама тебя бросила.

Внезапно Эгиль развернулся и увидел меня. Взгляд у него был таким тяжелым, что я немедленно ретировалась в коридор. Сердце мое колотилось. Я заглянула в открытую дверь комнаты Ингвара.

— А вот и ты, — сказал тот с деланой веселостью.

Я вошла к нему в комнату. Штора была опущена, так что солнце просачивалось внутрь сквозь узенькие щели. Ингвар с раскрытой книгой в руках лежал на кровати. Я присела у него в ногах.

— А я тут как раз про тебя прочитал, — усмехнулся он.

С обложки на меня смотрел мужчина с длинным подбородком и носом, в венке из зеленых листьев. Данте Алигьери. «Божественная комедия».

Какой же ты гик, Ингвар…

— Вот, слушай, — и он принялся читать вслух.

В тексте рассказывалось о двух существах, мужчине и змее, которые превратились друг в друга. Стихотворение описывало все в мельчайших деталях, как ноги мужчины срослись, язык раздвоился; а со змеей произошло ровно противоположное — у нее появились волосы и уши. Тем временем кожа мужчины затвердела. В конце концов он, став змеей, уполз прочь, а змея, превратившаяся в мужчину, осталась.

— Вот и с тобой то же самое, — засмеялся Ингвар, — ты превращаешься в змею. И сейчас лежишь там, у себя в комнате, а к нам выходит Неро.

Я покачала головой и направилась к двери.

— Ты что, уходишь?

— Увидимся в следующей жизни, Ингвар, — сказала я.

И ушла.

Кристиансунн

Понедельник, 21 августа 2017 года

Сквозь шторы просачивался утренний свет. Предательский слабый свет, разоблачающий все, о чем у меня нет сил думать — что сегодня день, что мир существует и что я сама тоже в нем присутствую. Накрыться с головой одеялом — тщетная попытка обмануть саму себя. Голова знает, что день никуда не делся. Голова знает, что за окном по-прежнему конец лета и что сегодня первый школьный день. Голова не забыла ее дыхание, когда та была совсем маленькой — короткое, прерывистое, — ее голос, впервые назвавший меня мамой. Или то чувство, когда мы с ней стояли перед зеркалом и показывали друг на друга. Голова утверждает, будто помнит, каково это — целовать крохотные ножки, показывать на каждый пальчик и щекотать его. Маленькие губки, надутые во время сна, то, как сны заставляли ее хмурить лобик. Голова знает, что виновата в моих мучениях.

В дверь постучали, и в комнату вошел Тур. Вид у него озабоченный, а надел он сегодня одну из самых своих красивых рубашек — синюю с серебряными нитями. Верхняя пуговица расстегнута. Рубашка чудесно гармонирует с его глазами и сединой. Тур принес поднос с едой и стакан молока.

— Ты завтракала? — Он поставил поднос и стакан на тумбочку, и, когда я покачала головой, нахмурился. — Сегодня в поисковой операции вызвались принимать участие двести добровольцев. И все школьники из Алланенгена. Без Ибен учеба не начнется.

Говорил он, не глядя на меня. Смотрел отстраненно, куда-то в стену, на семейные фотографии. Просить меня присоединиться к поискам он не станет, а сама я ничего не скажу. После всего, что я сделала, ему нелегко находиться рядом со мной, в одной комнате, да еще и разговаривать. И тем не менее Тур, по обыкновению, терпелив и заботлив. Мне вечно кажется, будто своей заботой он подает мне пример того, каким должно быть мое отношение к нему. Пытается в какой-то степени научить меня чему-то, но не может. Я села, взяла стакан и из благодарности принялась мелкими глотками пить молоко, поглаживая ладонью цветастый пододеяльник. Потом Тур ушел.

Я зажмурилась, стараясь представить, будто меня нет. В ушах зазвенел девчачий смех. Я все время вспоминаю ее в минуты до исчезновения, ссутулившуюся, с дурацким журналом в руках. Журнал нашли. А ее все еще ищут. Словно одиннадцатилетняя девочка вообще может потеряться в городе или рощице площадью сто квадратных метров возле дома. Ибен рассудительная. Она прекрасно знает, где живет. Случись что — и она попросила бы взрослого помочь или пошла прямиком домой. Вот уже два дня прошло. Кто-то забрал ее. Остальные объяснения не имеют смысла. Если сегодня они ее найдут — где бы ни искали, — то найдут мертвой.

Память подсунула мне воспоминание об одном случае этой весной. Я только вернулась с работы и сидела в кресле, в гостиной. Ждала, когда придут Тур и Ибен. Впрочем, неправда. Не ждала. Я собиралась с силами. Готовилась к приходу моей семьи. По звуку открывшейся двери я поняла, что первой в дом вошла Ибен. Она двигалась со свойственной ей осторожностью, словно испуганный воробей. Шла в гостиную — наверняка телевизор хотела посмотреть, — но, увидев меня, остановилась на пороге.

Я заметила, что ее мучает чувство вины. В глаза мне она не смотрела. Меня захлестнула ярость, совершенно необъяснимая. Я почувствовала себя злой. Мое тело толкало меня на несправедливость.

— Как твоя контрольная по английскому, Ибен? — Я не сводила с нее глаз, ожидая ответ.

— Хорошо, — пробормотала она.

Я знала, что она лжет, и надавила сильнее.

— Ты же так долго готовилась, да? Помнишь, вчера ты сказала, что готовилась долго и поэтому можешь поиграть?

— Да. Я долго готовилась.

Все в ней кричало, что она лжет, и я начала издеваться над ней.

— Какая же ты умница! — воскликнула я. — Мне прямо не терпится послушать.

Но и этого мне было мало. Когда мы позже ужинали втроем, я сказала Туру: