Раньше Кочерга служил у другого пана, очень богатого и знатного, но несколько дней тому назад этот пан призвал его к себе и сказал:
Слушай, Кочерга! Я знаю, что все вы у меня тут лежебоки, и вам нечего делать: сейчас, например, ты что делал?
—?Ничего.?—?ответил Кочерга.
—?То-то,?—?сказал пан и потом продолжал:
—?Леность есть мать всех пороков, и поэтому я подыскал для тебя подходящее занятие у моего друга, пана Вильчинского.
Тут он на минуту умолк, а затем, бросив на Кочергу быстрый взгляд, спросил совершенно неожиданно:
—?Кочерга, ты не боишься ведьм?Казак Кочерга ехал к пану Вильчинскому.
Раньше Кочерга служил у другого пана, очень богатого и знатного, но несколько дней тому назад этот пан призвал его к себе и сказал:
Слушай, Кочерга! Я знаю, что все вы у меня тут лежебоки, и вам нечего делать: сейчас, например, ты что делал?
—?Ничего.?—?ответил Кочерга.
—?То-то,?—?сказал пан и потом продолжал:
—?Леность есть мать всех пороков, и поэтому я подыскал для тебя подходящее занятие у моего друга, пана Вильчинского.
Тут он на минуту умолк, а затем, бросив на Кочергу быстрый взгляд, спросил совершенно неожиданно:
—?Кочерга, ты не боишься ведьм?
Annotation
(Из украинских сказаний.)
Любич-Кошуров Иоасаф Арианович
Иосаф Арианович Любич-Кошуров
I.
II.
III.
Любич-Кошуров Иоасаф Арианович
Живая статуя
Иосаф Арианович Любич-Кошуров
Живая статуя
(Из украинских сказаний.)
Казак Кочерга ехал к пану Вильчинскому.
Раньше Кочерга служил у другого пана, очень богатого и знатного, но несколько дней тому назад этот пан призвал его к себе и сказал:
Слушай, Кочерга! Я знаю, что все вы у меня тут лежебоки, и вам нечего делать: сейчас, например, ты что делал?
– - Ничего. -- ответил Кочерга.
– - То-то, -- сказал пан и потом продолжал:
– - Леность есть мать всех пороков, и поэтому я подыскал для тебя подходящее занятие у моего друга, пана Вильчинского.
Тут он на минуту умолк, а затем, бросив на Кочергу быстрый взгляд, спросил совершенно неожиданно:
– - Кочерга, ты не боишься ведьм?
– - Насчет ведьм, это, видите, -- сказал Кочерга, сделав шаг вперёд и погладив давно небритый покрытый седыми колючками подбородок, а потом так и оставив руку на подбородке. Его маленькие серые глазки прищурились, и на лице появилось такое выражение, как будто он собирался объяснить пану что-то такое, в чем пан ничего не смыслил (хоть он и пан), а он, Кочерга, все очень хорошо понимал, хоть и простой казак.
Казалось даже, что на этот раз Кочерга очень доволен, что он казак, а не пан, и пан не понимает, а он понимает, и рад, что ему представился случай выказать перед паном свои познания.
Про обычную почтительность при разговоре с паном он, кажется, даже позабыл в эту минуту, и, продолжая поглаживать свой подбородок большим и указательным пальцами, заговорил, чуть-чуть краснея и заикаясь:
– - Это, видите... О, это такая штука!.. Есть ведьмы разные: есть черные, и не потому они чёрные, чтобы были черными, а так называются. Скажем, например, магия: черная и белая... Понимаете?..
При этом он вздернул брови, при чем кожа на лбу у него собралась в длинные морщины, от одного виска до другого. Он умолк и секунду смотрел на пана вопросительно, плотно сжав тонкие бесцветные губы.
– - Потом, -- продолжал он, и сейчас же морщины на лбу у него разгладились, и седые брови, мигнув, опять нависли над глазами, -- потом, например, скажем так... Брови Кочерги еще больше надвинулись над глазами, над переносицей резко обозначились треугольником две короткие морщинки, лицо сразу стало мрачно, и даже самый голос изменился. -- Есть самые ужасные ведьмы, -- произнес он глухо, -- у которых на спине -- черный ремень.
Он минуту помолчал, опять уставившись пану прямо в глаза, и потом добавил все так же мрачно:
– - Во всю спину...
Согнувшись чуть-чуть на бок, он занес руку назад и коротким движением провел у себя оттопыренным большим пальцем вдоль спины.
– - Во всю спину, -- повторил он, снова взглянув на пана.
Он пристально глядел на пана. Он искал в его лице хоть тень недоверия или изумления, хоть что-нибудь.
Ни лицо у пана было точно деревянное; как всегда, бледное, немного с желтизной, с большим гладким лбом, с мутными глазами, полуприкрытыми немного припухшими веками без ресниц, и с бледными губами.
Он даже не глядел на Кочергу.
Кочерга отошел к притолоке и, прислонившись к ней, сказал, сдвинув брови, отвернув лицо в сторону и глядя вниз:
– - Конечно, есть, которые и не верят...
И он усмехнулся немного презрительно, все так же в сторону и все так же смотря вниз.
– - А ты веришь? -- спросил пан.
В ответ на это Кочерга промолчал. Только лицо его стало еще мрачней -- точно на него набежала туча.
Кочерга был стар и упрям, и потому, что он был стар и упрям, пан прощал ему многие вольности, какие не простил бы другим своим слугам.
Теперь пан видел, что Кочерга обиделся на него, но не придал этому значения: Кочерга постоянно ворчал; к этому все привыкли, а пан привык раньше всех, потому что в молодости, когда пану приходилось бывать в походах, Кочерга, в качестве слуги, постоянно находился при его особе.
Он и тогда был уже не молод и такой же ворчун.
– - Ну, вот что, Кочерга, -- сказал пан, -- мы это оставим: ведьмы да ведьмы...Я знаю, что ты ничего не боишься...
– - Чего же их бояться?.. отозвался Кочерга. -- Татарин, например, он может бояться, потому что он нехристь, а я, слава Тебе, Господи, знаю семь молитв...