Топлечка позеленела, уменьшилась, словно бы сразу потеряла половину своего веса, она как-то странно забрасывала назад вытянутые руки, точно вот-вот собиралась всех выставить на улицу. Я опасался, как бы она не кинулась на Хану, а та непрестанно твердила, пусть, дескать, она не думает, что все в доме будет по ее, она, мол, должна наконец понять, что у детей есть такие же права; она говорила, то и дело поглядывая на дядьку и его жену.

— Верно ведь я говорю, дядя? Мама, хоть одно разумное словечко выслушайте!

Хана держалась спокойно и говорила невозмутимо, на удивление разумно, такой я ее никогда не видел.

Дядя сперва кивал, а потом разом как-то скис, уселся потверже на стуле и пододвигался вместе с ним ближе к столу и к жене, словно все-то ему надоело.

Топлечка, однако, не давала ему вставить слово.

— Не думайте, — кричала она, — что эта стерва, эта мразь отнимет кусок хлеба у меня или у моего ребенка. Попробуйте только это сделать — на душу тяжкий грех примете!

— А кто виноват, убогая ты баба! — не совладав с собой, выкрикнула жена Рудла.

— Убогая? — Топлечка поперхнулась и в сердцах поглядела на нее, всхлипнула, обхватила голову и, закрыв лицо руками, зарыдала, упав на кровать, зарылась лицом в одеяло.

Было время, когда она вызывала у меня жалость, сейчас я жалел ее иначе, чем раньше, при немощном муже: теперь она была сломлена и растоптана и потому вызывала у меня боль.

— О господи, несчастное мое дитятко, что ты натворил? — простонала мать и заломила руки, как в церкви, призывая господа на помощь.

Хана прекратила свои урезонивания.

Я был бы самым счастливым человеком на свете, если б не было у меня никаких дел с Топлечками, с их землей, ничего больше не пожелал бы я себе, если б это было возможно. Но это было невозможно: ливнем и градом обрушилось все на мою голову. И избежать этого было нельзя. Правда, пока никто не обращал на меня внимания, как будто меня тут и не было, но я себя чувствовал так, словно скакали по моему собственному телу.

Здесь послышался плач младенца — она всегда подавала голос некстати, впрочем, может, она и прежде кричала, да только никто не слышал. Я опять подумал о своей матери — не могу передать тебе охвативший меня ужас. Топлечка умолкла, прислушалась, потом стремглав бросилась к себе и выскочила обратно с ребенком на руках. Она несла малышку в одной руке, будто хотела кому-нибудь передать или швырнуть, она была страшной, глаза безумно сверкали, взгляд блуждал по комнате, похоже, все смешалось у нее в голове; малютка орала во всю мочь, сучила ножками и совсем раскрылась. Рудл вскочил, никто не успел ничего сообразить, как дверь отворилась, в комнату влетела Туника — и откуда она взялась? — выхватила у матери ребенка и, крикнув: «Вы с ума сошли!.. Могли бы потише!», выбежала вон из горницы.

— Куда только Францл смотрел! — вздохнул Рудл, вспомнив покойного брата.

— Забыл, что ли? — обрезала его Топлечка. — Сами меня повесили ему на шею. А что я от него видела?..

И вновь пошли стенания, которые были мне знакомы и на которые я научился не обращать внимания, однако все прочее, происходившее на глазах у родственников и моей матери, казалось мне жутким. К Топлечке теперь у меня не было жалости, она вызывала ужас. Сердце у меня разрывалось на части, не могу передать, как мне было жаль ребенка, мой ужас усугубляло присутствие Туники.

В эту ночь у меня пропало желание стать хозяином Топлековины. Хана уговаривала меня пойти к Михоричу и потолковать с ним о Зефе и о земле, но я никуда не пошел: ни за какие деньги не хотел я слышать еще раз вопли на Топлековине, я дрожал всем телом, вспоминая о Зефе и о девочке, кричавшей у нее в руках, когда она готова была в кого-нибудь ее бросить. Хана и ее земля с каждым днем становились мне все более чужими, а в доме не смолкали вопли и причитания Зефы, насмешки и оговаривание Ханы, были постоянно заплаканные глаза у Туники, и в довершение ко всему ребенок орал дни и ночи напролет, словно вообще никогда не спал.

Мать у нас больше не появлялась, зато зачастили Марица и Ольга, чего прежде не случалось; они приходили в кухню или в хлев, туда, где возились девушки, пережидали, если случалось напороться на Топлечку, и затягивали каждая свою песню. Ольга морщилась на телят или поросят — зимой мы их брали в дом, в тепло, — а то кружилась по кухне и верещала, что вот у них, у Топлеков, всего вдоволь, а вот мы, Хедлы, дескать, всего лишились при пожаре.

— Легко вам, у вас все есть, а мы еще долго не сумеем встать на ноги. К вам иначе свататься будут.

Словом, они без умолку стрекотали, хоть святых выносила я исходил злобой.

А потом Марица, которую, видно, заставило посерьезнеть приближавшееся замужество — она даже перестала улыбаться, — раздумчиво сообщила:

— Хрватовы говорят, что нечего дальше оттягивать, да и мать согласна. А вы еще чуть подождете, вам можно, а нам больше некуда.

Я призадумался над тем, почему это Марице больше некуда ждать, и хмыкнул, представив себе Хану.

— Южек, — попросила меня Марица, — вы бы с Ханой не пошли ко мне шафером и подружкой, а, Южек?