— Ухожу, — сказала она.

Я смотрел ей вслед — как она шла, остановилась на ступеньках, как открыла дверь, громко хлопнула, ничуть не беспокоясь, что услышит мать.

Однако Хедлом, «лишившимся счастья», заинтересовались другие.

Осенью, с холодами, мне пришлось обратиться в комитет, в общину, чтобы получить одежду, — Топлечке сделать для меня ничего не удалось, сказали, чтоб приходил я сам. И вот сбросил я свой фартук, повесил его в хлеву на гвоздь, умылся, причесался и отправился. Проклиная разные бумажки и карточки, я собирался выложить Рошкарице, секретарю в общине, что вот, дескать, из погорельцев я, это вы и без меня могли бы знать в своем комитете, и носить мне нечего!

Однако все обернулось по-другому. В канцелярии попался мне Михорич, новый жупан[8] или председатель, кто он там есть. Он сидел спиной к двери, но, услышав мой голос и ответное приветствие Рошкарицы «Дай тебе бог, Хедл!», вскочил на ноги и уставился на меня, точно сто лет не видел, откашлялся и спросил:

— Пришел, значит?

Я ощетинился, а в душе у меня все затрепыхалось, молча проглотил слюну.

— Да, пришел! Еще немного, и нам вовсе нечего будет надеть: всему приходу известно, что мы погорели.

Вся обстановка да и Михорич, стоявший посреди комнаты, заложив руки за спину, и пристально на меня глядевший, выводили меня из терпения.

— Ну-ка, не ершись! — неторопливо начал он. — Да, вы погорели, знаю, только тебе, Хедл, еще разок погореть придется!

Я смотрел ему в глаза, понимая, что он имеет в виду, но не мог пошевелить ногами — они словно бы приросли у меня к полу. Я смотрел на него, и в голове у меня вдруг все смешалось, и мне почудилось, будто голос Михорича доносится откуда-то издалека.

— Рошкарица, дай ему ордер! Уже оплачено, Топлечка оплатила. А ты, Хедл, загляни-ка ко мне. Слышишь, Хедл?

Да, я слышал его, я взял бумажку со стола у женщины, снял шляпу и через настежь раскрытую дверь вступил туда, куда вышел Михорич. Он остановился, поджидая меня.

Помещение было побольше и подлиннее первой комнаты, середину его почти от самой противоположной стены до двери занимал длинный стол. Михорич сел у дальнего его края и рукой пригласил меня сесть, я поместился у самой двери, прямо напротив него. Он зажег сигарету, катанул по столу еще одну — мне — и крикнул:

— Рошкарица, закрой дверь!

Слышно было, как женщина тяжело приподнялась со своего стула, подошла к двери и, видно, хотела Михорича о чем-то спросить, но председатель отмахнулся: дескать, затворяй, что и было исполнено. Он уперся локтями в стол, потом вытянул руки плашмя, точно отвешивал столу пару пощечин, и выложил мне прямо в лицо, поскольку мы сидели друг напротив друга:

— Топлечка, Зефа, приходила ко мне. Сам я ее позвал, люди много болтают, но мы живем в Гомиле, а не в Турции.

— В Турции?

Я поднял на него глаза: должно быть, взгляд у меня был идиотский, потому что Михорич схватил пепельницу, с треском переставил ее на другое место и строго, решительно сказал:

— Не смейся, парень! — И умолк, словно затрудняясь, как продолжать, огонек сигареты дважды или трижды вспыхнул у него на губах, однако он молчал.

— Вот что я хотел тебе сказать, — начал он после паузы, — этому… этому… этому у вас там на Топлековине надо раз и навсегда положить конец!

Я вздрогнул, взгляд мой скрестился с напряженным взглядом Михорича, и я вдруг почувствовал, что лишился всякой воли, все то упрямство, которое наполняло меня, вдруг вышло вон.

— Я тебя спрашиваю: у тебя хоть капля мозгу есть? Ну, Хедл? Южек?

— Да ведь… — Я чуть не заплакал: последние слова его, обращенные ко мне, ужасно вдруг меня растрогали.

— Ребенок, девочка у Зефы твоя? — продолжал он.

Я мял пальцами сигарету бесконечно долго и молчал, хотя чувствовал, что ему нужен ответ. Потом я взглянул на него: пощады не было, он пристально глядел на меня, ждал.

— Моя… — прохрипел я.

— Ладно, случается… Нужно это было или нет, меня не интересует. Одним дитятей больше или меньше — на таком хозяйстве незаметно, лучше больше иметь, чем нужду испытывать.

Теперь я понимал, что смогу ему отвечать, но мне стало самого себя жалко и глаза мои увлажнились.

— Но вот что мне хотелось бы знать, вот о чем ты мне скажи! Топлечка здесь была у меня и всякого тут наболтала. Старую, ты, парень, не думаешь себе на шею взять?

— Эх!.. — Мне только и оставалось, что вздыхать.

— Конечно, — добавил Михорич, — старая сама должна была мозгами раскинуть, не молодка.

У меня отлегло от сердца. Пока все напоминало рассуждения Рудла и его жены.