Она шевельнулась, скрипнул стул, но причесываться не перестала, будто ничего не произошло.

Я осушил стакан вина, отдававшего свежим виноградом. Да, скоро осень. Скоро будем собирать виноград.

На постели опять прерывисто задышал больной. Потом утих, и послышался его сиплый высокий голос:

— Баба! На себя погляди!

У меня за спиной опять скрипнул стул. Не выдержав, я оглянулся и увидел, как Топлечка, забросив за спину толстую, наполовину заплетенную косу, одной рукой подхватила шпильки и гребни, лежавшие на столе, другой — запахнула кофту или рубашку и бросилась вон.

Белые глаза неотступно следовали за ней, словно не имея сил оторваться от нее, от ее бедер.

И неожиданно из каморки послышался плач — приглушенные и горькие всхлипы.

— О господи! Вот баба! — вздохнул больной, посмотрев на меня, и очевидно успокоенный, устремил взгляд на потолочные балки.

Я поднялся, собираясь идти, но вдруг, вспомнив, что пришел договориться о пахоте, остановился посреди комнаты, спиной к постели и громко сказал:

— Я хотел поговорить, как пахать будем.

Подождал ответа, но его не последовало. Только в каморке всхлипнули громче, а потом все стихло.

— Где гречиху сеять? А где репу? — продолжал я.

— Зефа! — позвал Топлек.

Она вышла, встала у двери и не спеша, точно ничего не произошло и она советовалась с мужем, рассудила:

— Гречиху на верхнем участке посеем. Там мороз не страшен. А репу в овражке. Репа не померзнет. — Она помолчала и, поскольку хозяин тоже ничего не сказал, значит соглашался, обратилась ко мне: — Ты бы утром пришел, Южек. Да, ты приходи… Налей себе еще! Что б мы без тебя делали?!

Кивнув, я оглянулся. Она стояла возле двери в каморку, рядом с печью, прикрыв платком глаза, застегнув кофту и словно втиснув грудь под фартук, вся какая-то скрученная; куда делась полная, сверкавшая белизной короткая шея! Топлечка выглядела так, будто кто-то возложил на нее бремя непосильных дел и теперь ее беспокоило только, сможет ли она сама поднять это бремя, или ей понадобится помощь.

Мне не хотелось больше пить — не принимала душа. И я ушел. Ленивая кобыла — как бы не так! Усталая, заморенная кляча! И как только такое могло мне в голову прийти?

Однако из головы у меня, прочно застряв в памяти, не выходили ее белые локти, грудь, вздымавшаяся под рубахой, ее охваченное пламенем лицо, тяжелые пышные волосы — словом, вся она та, какая сидела за столом. И одновременно я вспоминал о белых глазах, что смотрели на меня долгим, укоризненным и бессильным взором.

Однажды после того, как закончили молотьбу, но еще не начинали косить отаву, я поднялся спозаранку и увидел их, всех трех, во дворе возле нагруженной телеги — Топлечку и двух ее дочерей. Телега, доверху груженная навозом, застряла, бычки не могли ее выдернуть и задние колеса все глубже утопали в жидкой грязи. Туника хлестала бычков, а Хана и Зефа, стоя по обе стороны телеги и ухватившись за передние перекладины, тянули ее вперед, помогая или по крайней мере пытаясь помочь животным, однако достаточно было малейшего толчка, и задние колеса опять по самую ось уходили в грязь.

— Господи! — Олицетворенное воплощение несчастья, Зефа отчаянно запричитала, увидев меня, и посмотрела на телегу.

— Говорила я — надо коров запрягать! — твердила Туника. — Говорила же!

— Иди ты со своими коровами! Чтоб потом у них выкидыш был? Еще этой беды не хватало! — возражала ей Хана. — Давай сбросим немного, тогда пойдет. Где лопата? — И куда-то пошла, должно быть искать лопату.

— Козелки принеси! Козелки и жердину! — крикнул, вернее, просто сказал я ей вслед, глядя на заднюю ось. — Вы проворачивали?

— Проворачивали, проворачивали… — сокрушалась Топлечка. — Вот так оно и выходит, когда мужика в доме нет… — Она закусила губу и поправилась: — Дома-то он есть, да сил у него нету, помочь не может… О господи…

Я сам принес козелки, выдернул из земли кол и устроил рычаг под заднюю ось. Снял пиджак и засучил рукава. Женщины стояли рядом (Хана — опершись на лопату) и глядели.

— Туника, — крикнул я, — теперь давай по-умному! Становись за бычками и хлестни, если можешь, не сильно бичом.

Я ухватился за кол и повис на нем, стараясь пригнуть его к земле.

— Стегай! Ну!

— Давайте, милые, давайте!

— Чего ж вы вдвоем! — спохватилась Хана, торопливо подбегая к нам.

Но бычки потянули, телега продвинулась, и задние колеса нашли твердую опору.

— Тяни, тяни, — закричала Хана; подхватив свою лопату, она бросилась следом — на поле, куда свозили навоз.

Единственной, кто не помогал — она стояла, словно вросла в землю, и только глядела, — была Топлечка. Телега уже спустилась в овраг, а она все стояла раскрыв рот, будто впервые меня узрела.