Ничего лучше, чем повторная его потеря, со мной в жизни не было. Осознал я это лишь спустя четыре года, но так оно и есть. Его второе исчезновение принесло мне больше, чем отняло первое. Мой законный пенсионный возраст далеко позади, а я полон амбициозных замыслов. Бизнес растет как на дрожжах, личная жизнь бурлит, плюс до меня дошел достоверный слушок, что в честь дня рождения Ее королевского величества мне вручат орден Британской империи за «вклад в британскую культуру» — вклад, внесенный мной преимущественно за те четыре года, что миновали с момента второй пропажи моего друга.

Не стану делиться своим открытием с женой, с которой у нас теперь, кстати, гораздо более доверительные отношения, чем раньше. Как и полагается хорошей супруге, после моего возвращения из Тобурна Мертл полностью подстроилась под нового меня. Говорите что угодно, но у Мертл локаторы, как у спутника-разведчика, и гроссмейстерское умение просчитывать ходы. Она ни разу ни о чем не спросила — ни о том, что случилось в ту неделю на Севере, ни почему я выпотрошил шкафчик с шарлатанскими снадобьями, отказался ходить к остеопату и при этом невероятно взбодрился. А я не стал распространяться о причинах моего возрождения. Она просто замечает искорки в моих глазах и начинает искрить в ответ.

Приезд Сандры Адамс подвергает ее выдержку серьезному испытанию. Сэнди обуревают нетерпение и жажда деятельности. Она утверждает стол в углу моей конторы и вскоре уже проводит в Лондоне, в арендованной для нее квартирке, по четыре дня в неделю. Она самовольно отправляет Марию Ольшевскую на европейского «Молодого музыканта года», где девочка с блеском побеждает на континентальных телеэкранах, и ее заваливают предложениями о концертах и записях. Марии еще год учиться в школе, а все уже жаждут ее выступлений. С интересным предложением обращается Ганс Деркс, агент из Голландии. Он готов передать нам всемирные права на энергичного русского пианиста в обмен на Марию в странах Бенилюкса. Это и на бумаге смотрится привлекательно, а вскоре вообще выливается в лучшую сделку с тех времен, как Иаков выменял чечевичную похлебку на право первородства.

В Маастрихте Мария для нас, конечно, состояния не сколотит, зато русский, Анатолий Гадзинский, — просто бомба. Играет он точь-в-точь как неистовая легенда былых времен, буйновласый Падеревский [99] , и баламут Пахман [100] , допуская помарки в технике и вольности в обращении с публикой, и дает нам беспрецедентные сборы. На сцену он выходит, жуя жвачку, а садясь, демонстративно прилепляет ее к днищу полированного табурета. В перерывах между частями отхаркивается и сплевывает, как футболист. На описания его широченного шелкового розового галстука и воротничков, злостно украшенных изображениями дамских гениталий, популярные издания некогда отводили пару абзацев, теперь строчат километры. Ни такт, ни стыд ему неведомы. На овации он отвечает экспромтами, как правило, оскорбительными и богохульными, а на Уимблдоне заводит интрижку с розовощекой красоткой, продувшей на последнем турнире во Всеанглийском клубе [101] , — тут щелк, там щелк, а в итоге ноль-пятнадцать, — и таблоиды наперебой пускают слюни. «Софи в нем души не чаяла, — вопит „Сан“, — а Крысеныш Гадзи тем временем упражнялся в постели с ее напарницей». «Миррор» дает ему прозвище Гадзилла и трезвонит о «горячей ночке», которую он провел в раздевалке с двумя шведками из начального раунда. Что здесь правда, что нет, мне до лампочки. На Гадзинском, этом отъявленном ходоке, мое дело в основном и зиждется: он загоняет писакам свою антикуртуазную биографию за звонкий доллар, десять центов из которого капает мне — отчисления за организаторские хлопоты, на рост и развитие «Симмондс».

Голландец Деркс проворачивает с русскими непонятные делишки и бесперебойно сплавляет нам многообещающих граждан бывшего Союза — кого из них ни возьми, западные оркестранты и в подметки им не годятся. Мы с Сэнди отбираем шесть превосходных экземпляров — трех пианистов, двух скрипачей и смазливую виолончелистку-казашку, которая неотразимо действует на дирижеров определенного возраста. Наш порог обивают лучшие оркестры. Сэнди с таким энтузиазмом продвигает восточных уникумов через Хук-ван-Холланд, что я вынужден поинтересоваться, сугубо ли профессиональные отношения связывают их с мистером Дерксом.

— Сейчас да, — обезоруживающе ухмыляется она, — но, было дело, мы проводили в Амстердаме славные ночки в духе квартала красных фонарей. Вы когда-нибудь пробовали заниматься этим под гашишем, мистер Сим?

Мямлю что-то насчет разницы поколений и старательно избегаю расспросов про Олли. Сэнди сама весело докладывает, что ему без нее лучше. Покормив детей ужином, он, радуясь, что над ним не свищет хлыст жениного осуждения, почти каждый вечер отчаливает в Тобурнский парк королевы Виктории тискать мужскую плоть. Ради собственного ублажения Олли забросил свои политические идеалы. Сэнди все устраивает, и когда Деркс таинственно исчезает, а потом всплывает в лейденском канале в расчлененном виде, она бросает учить русский и больше не ищет близких союзов, ни плотских, ни деловых. Успех, заключаю я, для нее предпочтительнее либидо, — и это лишь увеличивает трещину их неравного брака.

Едва Мария получает диплом, Сэнди сплавляет Ольшевских в Швейцарию «из-за налогов», а сыновей пристраивает в лондонскую школу Корпус-Кристи, отряхнув с себя Олли и провинциальное происхождение — так сбрасывает кожу гремучая змея. Когда я мягко осведомляюсь, почему она хочет порвать с прошлым, Сэнди с терпеливой улыбочкой бормочет что-то из Пушкина про «прошлогодний снег». Она быстро приобретает космополитический лоск. Дважды в год летает в Милан обновлять гардероб у самого Джанни Версачи. Сандра Адамс идет в гору.

Встревоженная ее неукротимым подъемом, Мертл решает бросить бридж и пойти ко мне финансовым директором.

— Кто-то должен присматривать за приходами, уходами, а главное, расходами, — безапелляционно заявляет она.

Она настойчиво обращает мое внимание на то, что в коридорах отцовской конторы уже не протолкнешься, и, пользуясь просевшим рынком недвижимости, я выдавливаю захиревших соседей и выкупаю здание целиком.

Отныне Мертл держит наш легкомысленный полет в узде здравомыслия. Ее бюджетное вето крепко и нерушимо, и Сэнди приходится отказаться от кое-каких эффектных приобретений. Однако Мертл вовсе не ретроградка и не трусиха. Ей тоже не чужд экспансионистский задор. Унаследованный ею беглый испанский открывает перед нами богатые заморские рынки. Она проводит с Гадзиллой громкий тур по Латинской Америке и умудряется за это время подписать для нас пятерых сочинителей танго. Мои горячие поздравления разжигают в ней прежний любовный пыл и раздувают тягу к, кхм, ролевым играм. Бизнес сближает нас сильнее, чем все годы брака, — к удивлению, если не сказать, конфузу, наших взрослых сыновей.