— У тебя есть записи твоих сочинений? — спрашиваю я, когда автомост в Тобурн остается позади.

Опять качает головой, стучит пальцем по лбу.

— Все тут, — отвечает он, и мне становится не по себе, — но прежде, чем выйти с этим к публике, я сыграю тебе. Помнишь, Крейслер любил писать нечто в стиле композиторов эпохи барокко? Это в общем и целом надувательство, но что-то в таком роде я делаю с хасидскими мастерами.

— В смысле?

— Я придумываю мелодии, но приписываю их великим раввинам прошлого, благодаря чему их в ешиве почитают и любят.

— Ты пишешь их заранее или импровизируешь?

— Когда как. Могу на какую-нибудь свадебную тему зарядить импровизацию минут на двадцать.

Мамочки родные, ахаю про себя. Такого чуда концертные залы не слыхали уже лет сто; так умел разве что какой-нибудь Паганини и один джазмен из Нового Орлеана, он свою музыку прямо с ходу и придумывал. Да стоит хоть раз выпустить его перед знающей аудиторией, и я сделаю для возрождения музыкального искусства больше, чем любой кукловод со времен Дягилева.

— Послушаю с превеликим удовольствием, — говорю. — Утром мне надо ехать в Лондон, но я быстро вернусь и сразу вызову к тебе на прослушивание всех достойных пианистов и виолончелистов. И сниму для тебя рядом с домом помещение для репетиций. Как раз нанял себе помощницу. Если тебе что-нибудь срочно понадобится — новые струны, партитуры, бумага, — позвони по этому номеру Сандре Адамс, и она тебе мигом все доставит.

Вижу его опрокинутое лицо, и до меня сразу доходит, какую грубейшую ошибку я совершил.

— Прости, — обрываю себя. — Тебе, наверное, нельзя общаться с нееврейкой, твои тебя осудят? Вот я сглупил. Забудь о том, что я сказал. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне в Лондон, и я передам тебе все это через стойку администратора в «Рояле». Он оказывает мне мелкие услуги, я у него в подвале храню свои вещи между приездами, чтобы не таскать с собой туда-обратно по железной дороге. Я ему опишу, как ты выглядишь, и предупрежу, что ты можешь к нему обратиться. В любом случае не беспокойся. Мы все проделаем так, что твоей веры и твоих близких это не коснется. Не для того мы с тобой все это затеяли, чтобы облажаться.

Смотрит поспокойнее, но все равно еще потрясен. Он что, решил, что я хочу его подставить? Или у него с незнакомой женщиной автоматически ассоциируется секс? А как насчет чувства меры?

— Послушай, — говорю, — никто и никогда не делал того, что собираемся сделать мы. Ни один артист не возрождался после сорока лет простоя, ни один ортодоксальный еврей не удостаивался концерта в знаменитом зале, ни один импресарио не прозакладывал последнюю рубаху ради престарелого дебютанта. Нам обоим многому предстоит научиться. Давай будем двигаться постепенно, шаг за шагом. Доверься мне, я знаю, как надо. Я помогу тебе заслужить прощение.

— Значит, ты не отступишься?

— Отступлюсь? Всего несколько минут назад у тебя горели глаза. Ты хотел играть. А еще ты хотел выполнить обещание, перестать озираться, делать то, для чего был рожден. Ради чего стоит жить, как не ради того, чтобы выполнять свое предназначение? Бог дал тебе дар. Пользуйся им.

Мы снова на разных полюсах, но атмосфера разряжается. Его каменное, обтесанное ученостью лицо чуть смягчается — в самых уголках губ.

— Тогда на сегодня мы с тобой прощаемся, — тихо говорит он, тормозя в нескольких метрах от гостиницы, — и спасибо за концерт.

— Впереди будут другие — больше и лучше.

— Дай Бог.

— Ловлю на слове.

Просматриваю факсы, слушаю голосовые сообщения и успокаиваю нервишки виски из мини-бара, последней бутылочкой-крохотулей. Мертл залучила недостающих особей мужского пола и теперь радостно пережевывает вскрывшийся досадный факт, что тот зануда из Кейптауна — строгий вегетарианец. Сандра подписала контракты с Ольшевской и Стемпом и спрашивает, не нанять ли нам Фреда Берроуза, у него нюх на таланты. Идея хорошая: соборный органист в этом деле дока. Напоминает, что пора запланировать сольники Марии Ольшевской в Манчестере, Лидсе и Ньюкасле — пусть девочка набирается опыта перед международным дебютом в Лондоне. Из нас с Сэнди получится отличная команда.

Я, утомившись, чураюсь общества и вместо ужина, по старой традиции, решаю просто выпить и перекусить в баре. Разгружу мозг перед сном кроссвордом из «Телеграф». Когда я спускаюсь вниз, уже девятый час, и бар почти пуст.

— Четверг, день не из лучших, — говорит бармен, — народ бережет денежки для выходных.

И прекрасно, думаю я, грызя арахис в ожидании сырного салата, призванного разбавить мою диету из чистого виски. Вдруг рядом со мной плюхается какая-то женщина и чмокает меня в щеку.