— И все же, Даулет, дорогой, как бы не закралось в твою родословную что-нибудь неприличное и постыдное о нас, стариках...

— А я, Нуреке, излагаю только безоговорочную правду... Это главный принцип мировых энциклопедистов.

«Такого умника, пожалуй, ни за что не уговоришь — знай себе тарахтит, а толком ничего не скажет, ну вылитый хитрец Тазшабала*», — подумал Нургали, тяжко вздохнул и, скособочившись, встал с места. Попрощавшись с библиотекарем, пошел своей дорогой, понурив голову точно обиженный ребенок.

— Агай, вы не обижайтесь, — крикнул ему вдогонку Даулетхан. — У меня нет права на ложь, я пишу одну только правду, без всяких прикрас.

«Правду», говорит, а правда — это, очевидно, события, пережитые в том числе и им самим, предположил он. А какие такие события произошли с Нургали на глазах у Даулетхана, чтобы он мог стыдиться за них?

Как бы Нурекен ни размышлял по этому поводу, но никаких позорных поступков, которые могли бы запятнать память о нем в глазах будущих потомков, он вспомнить так и не сумел.

* * *

К стыду Нургали, такой неприличный поступок, случай, о котором даже вспоминать неудобно и который вполне может лечь на память о нем пятном позора, в жизни Нурекена, оказывается, все-таки был.

Это происшествие, случившееся давным-давно, он совершенно неожиданно воскресил в памяти в тот же день, вечером, когда улеглась дневная суета, и семья устроилась за дастарханом поужинать...

Стоило только Нургали вспомнить о своем легкомысленном бесстыдстве, как руки затряслись, будто пораженные током, и он пролил чай из протянутой Бибиш фарфоровой пиалы на стоящую в центре сковороду с картошкой.

Сгрудившиеся за столом внучата, которые только что дрались за хрустящие ломтики жареной картошки, прилипшие ко дну сковороды, разочарованно посмотрели на деда и нехотя встали из-за стола, заявив, что не станут есть картошку, залитую чаем. А самая младшая из них — Манар, зажмурив глазки и скривив обиженно ротик, расплакалась навзрыд, из-за того что вкусная картошка «испортилась».

— Эй, Нуреке, да что это с тобой? — выразила досаду и Бибиш.

Всякая охота пить чай у Нурекена напрочь исчезла. Настроение моментально упало, а душу охватило смятение.

Не напрасно он с некоторым подозрением отнесся к тому, как этот джигит-библиотекарь с бегающими, точно у зайца, глазками морочил ему мозги, стараясь умаслить лестью и вскружить голову, сердце-то, будь оно неладно, все равно беспокоилось, словно предчувствовало что-то.

Ну и ну, и как только этот умник докопался до поросшего быльем случая, который даже из его собственной головы вылетел в незапамятные времена? Не иначе как люди «добрые» постарались — донесли все-таки! Стыд-то какой, не зря говорят: на воре шапка горит!

Выйдя за калитку, Нургали вольготно расположился на скамейке, стоявшей за плетнем и удобно вытянул ногу с протезом.

Уже стемнело, но балбес Рахман все еще не подключил свет. Видимо, никак не может добраться до мотора, шатается, как обычно, где-нибудь на другом конце аула.

— Ассалау, коке!

Когда прямо перед ним внезапно, точно из-под земли, выросла чья-то громадная фигура и прокричала ему в самое ухо это приветствие, Нурекен от неожиданности вздрогнул.

— Как вы, отец, поживаете? Как здоровье, все ли благополучно? Как семья, дети, внуки да правнуки? Что, наслаждаетесь теперь отдыхом да тратите заслуженную пенсию? А какие вести от вашего курносого... ну, того, что моряком служит?..

Он пристально вгляделся в лицо стоявшего перед ним парня, пытаясь понять, что за беспардонный болтун закидал его вопросами, — оказалось, балбес Рахман собственной персоной. Вот легок на помине, только о нем подумал, а он тут как тут, шайтан!

— Что, отец... не признали? Я же Рахман, — представился балбес, согнувшись к старику коромыслом.

— Узнаю... — успокоил его Нургали. — Но никогда не думал, что ты, балбес, так много болтаешь. Я даже ответить на твое приветствие не успел, а ты уже меня своими вопросами с головой засыпал!

Рахман удивленно уставился на Нурекена, постоял немного в изогнутом положении, потом передернул плечами и буркнул:

— Не поймешь этих стариков: поздороваешься — плохо, не поздороваешься — опять не угодишь! — Выпрямившись, он тут же развернулся и, разбрызгивая ботинками грязную воду из луж, скрылся за углом изгороди.

«Наверно, пошел запустить мотор да зажечь наконец-то свет, — предположил Нургали. — Только вот почему молодежь вечно глотает концовку приветствия? Тот, с бегающими заячьими глазками, тоже лишь “ассалау” сказал, а куда они оба “магалейкум” дели?»